събота, 27 декември 2008 г.

Новата финансова суперсила. Пекин диктува на своя най-голям длъжник, САЩ, как да реагира на финансовата криза

Новата финансова суперсила

Пекин диктува на своя най-голям длъжник, Съединените щати, как да реагира на финансовата криза

Седмици наред играта на водещите китайски банкери в развихрилата се световна финансова криза остана почти незабелязана. Те излязоха от дискретността си едва през последните месеци, когато стана известно, че държавната "China Investment Corporation" преговаря с "Morgan Stanley" за покупката на допълнителни дялове от нея.

Китай - лешояд на фалирали банки? Подобно мнение подценява един израстващ гигант. Китайската централна банка още от самото начало бе най-решаващия играч във финансовата криза на Съединените щати. Действаше тихо, но с желязна хватка. Водещите личности на китайската финансова система избягват да говорят открито по този въпрос. Но незабелязано подават указания, как могат да се получат доказателства за това и след като те бъдат открити, разкриват нови елементи от своя пъзел.

Историята започна с две скъпи грешки. Китайците посегнаха не само на финансовия инвеститор на САЩ „Blackstone”, който скоро след това бе сполетян от кризата, но и на „Morgan Stanley”. Втората по големина инвестиционна банка в Съединените щати изпитваше остра нужда от капитал, след като бе претърпяла първи загуби от порядъка на милиарди долари и китайците се оказаха добре дошли инвеститори, когато през декември миналата година вложиха 5,5 милиарда долара за 10% от нейната стойност. Това скоро се оказа грешна инвестиция. "Ние подценихме слабостта на Съединените щати, иначе нямаше да се включим в институция като ‘Morgan Stanley", споделя днес един от китайските банкери. "Станалото е неприятно, но в никакъв случай не и драматично".

Втората грешка се състоеше в подценяване на скоростта, с която се разви кризата. В държавно-регулативната мисловна нагласа на китайците въобще не се допускаше възможността американското правителство да не успее да отложи финансовия колапс поне до изборите за президент. И то действително направи опит: двете ипотечни банки „Fannie Mae” u „Freddie Mac” според Ню Йорк Таймс вече се бяха опитали, съгласувано с правителството да прехвърлят загубите в балансите си за следващата 2009 година. Натискът на кризата обаче стана много голям. Тук представителите на новата световна сила очевидно бяха надценили възможностите на старата световна сила.

Така че още в средата на настоящата година китайците се оказаха ангажирани с 376 милиарда долара, т.е. с една пета от гигантските си валутни резерви от 1800 милиарда долара, във изпадналата в затруднение банкова двойка „Fannie Mae” u „Freddie Mac”. Още през юли т.г. [2007] на пекинските кредитори вече им беше ясно, че техните американски длъжници се намират на прага на фалита и те започнаха да действат. В сянката на Олимпийските игри китайските банкери усилиха натиска си и от средата на юли до началото на септември чувствително намалиха своите участия в САЩ. И ако през първата половина на 2007 г. те увеличаваха кредитите си средно с 22 милиарда долара на месец, само през седмиците на олимпиадата те намалиха кредитите си, колкото е възможно по-тихо, до 23 милиарда долара. Японците, вторият по големина чуждестранен кредитор на двете ипотечни банки, също се включиха в играта.

Колко тясно си взаимодействаха китайци и японци? По този въпрос и двете страни учтиво пазят мълчание. Но че двата най-могъщи кредитори действаха съгласувано, бе повече от очевидно. По този начин те дадоха на Съединените щати ясно да се разбере, че чашата на търпението е преляла. Неприятната тема за финансовата криза беше в центъра и на разговорите на американският президент Джордж Буш на срещата му с китайското ръководство по време на Олимпийските игри в Пекин. По собствени признания китайците не се церемониха дълго с горещия картоф: тяхното категорично изискване към американците гласеше - задълженията на двете частни банки трябва да се поемат от американската държава. Това ни дава основание да предполагаме защо по време на откриване на игрите Буш обилно се потеше, изглежда не само заради необичайната жега. Аргументите на китайците бяха железни: ако не върнете това, което ни дължите, ще превърнем още повече долари в евро и ще поставим американската валута под допълнителен натиск. Кой тогава ще ви дава заеми, ако ние загубим желание за това?

Защото всеки месец Съединените щати се нуждаят от общо 20 милиарда долара кредити. От дълги години насам предимно китайците финансираха по-голямата част от гигантския дефицит на САЩ. Парите, коио печелеха от продажбата на стоки на американците, бяха им връщани обратно като заем, за да могат те отново да купуват китайски стоки. По този начин Съединените щати затънаха неспасяемо в блатото на задлъжнялостта. Понастоящем американското правителство се нуждае най-малко от 20 милиарда долара, за да финансира текущите си разходи. А тези пари идваха досега предимно от Азия.

Естествено, че китайците щяха да претърпят огромни загуби, ако хвърлят цялото си доларово съкровище на финансовия пазар. Курсът на долара несъмнено щеше да се срине и САЩ щяха да купуват по-малко вносни стоки. Но във водените с китайците разговори ставаше въпрос не за всичко или нищо, а за демонстрация на финансова мощ.

И когато след проведените разговори американците не реагираха адекватно на подадения сигнал, китайците станаха още по-ясни. На 22 август т. г. директорът на Института по световно стопанство и политика към китайската академия по социални науки Ю Йонгдинг се обърна към осведомителната агенция „Bloomberg” с недвусмислената заплаха: "Ако американското правителство остави „Fannie Mae” u „Freddie Mac” да фалират и чуждестранните инвеститори не бъдат коректно компенсирани, това ще има катастрофални последици. Те няма да представляват краят на света, но ще бъдат краят на настоящата световна финансова система, изградена върху долара". Ю Й. е съветник на Пекин и не за първи път изпълнява ролята на специален правителствен говорител: "Последствията от подобен банкрут ще надхвърлят нормалните човешки представи", заключи лаконично Ю. Й.

Ясни думи. И тъй като все още нищо не се случваше, китайците поускориха малко края на Уолстрийт. На 29 август, т.е. малко след приключване на Олимпийските игри, на редовната си тримесечна конференция „Bank of China” заяви, че намалява ангажимента си в „Fannie Mae” u „Freddie Mac” с 25%. На следващия ден авторитетният Finanicial Times оповести: "Bank of China" бяга от Fannie Mae u Freddie Mac. В резултат акциите на двете банки се сринаха за последен път с цели 14%, най-голямата им еднократна загуба досега и те окончателно изпаднаха в нокдаун. Китайците ясно дадоха да се разбере, че с тях не бива да се правят шеги. Дори и заплахата им да не предоставят повече заеми на Съединените щати да е била само блъф, предвид незавидното си положениеq САЩ не трябваше да развалят отношенията с най-големия си кредитор.

На 8 септември китайския сигнал бързо беше правилно разбран и американската държава постави под "предварителен надзор" ‘Fannie Mae” u „Freddie Mac” като напомпа на всяка банка първоначално по 100 милиарда долара. Тактиката на китайците се увенча с успех. Те самите оценяват това като най-голямата предизвикана от външен източник интервенция на американската държава от времето на голямата депресия 1929 г. в иначе суперлибералната им икономика. Или най-малкото, че Китай ускори тази намеса. "Различни личности могат да имат различна оценка на събитията", сдържано се изказа шефът на централната китайска банка Чжу Ксиаочуан, "но от моя гледна точка това е положително явление".

В краткосрочен план поведението на САЩ може да бъде оценено и като прагматично. Но в дългосрочна перспектива това представлява поражение на Запада от исторически мащаб: от една страна на ринга е водещата индустриална държава на света, която само през 2007 г., за една година, произведе външнотърговски дефицит с останалия свят от почти 750 милиарда долара, а от другата е най-голямата развиваща се страна, която в същата година увеличи положителното си салдо с 370 милиарда долара. И накрая Давид принуди Голиат да застане зад своите частни задължения и по този начин да повиши още повече държавния дълг на САЩ. Загубите на китайците в замяна на това са в поносими граници. Азиатските централни банки и преди всичко китайските "излизат от кризата като победители", призна влиятелното списание "Вusinesweek". И то благодарение на "безполезните си валутни резерви", както някога обидно му се подиграваха западните експерти.

Само седмица след като разклатените финансови институции бяха поети от американската държава, шефът на централната китайска банка даде още един многозначителен вътрешнополитически знак. За първи път от февруари 2002 г. Чжу Ксиаочуан смъкна лихвите и за първи път от 1999 г. редуцира минималните вътрешнобанкови резерви. По този начин той запуши най-голямата пробойна за Китай от международната криза и ограничи на ниско ниво вътрешнополитическия финансов риск за страната. С прикрита усмивка китайците посрещнаха съобщението, че Съединените щати възнамеряват да основат кризисно дружество за управление на лошите си кредити, защото когато преди години те направиха същото за задлъжнелите си банки, американците снизходително ги поучаваха, че това не е нищо друго, освен да местят дълговете си от единия джоб в другия. А сега президентът Буш оправдава оповестения проект с думите: "Пакетът от 700 милиарда долара е голям, защото и проблемът е голям".

Междувременно три от петте най-големи банки на света сега се намират в Китай.

С удивителна смесица от умение и ретроградност Китай успя да задържи кризата вън от своята финансова система. По същия начин императорите от династията Хан преди повече от 2000 години построиха Великата китайска стена, за да се защитят срещу монголското нашествие. А сега от деветдесетте години насам китайското ръководството гради защитен вал срещу нахлуването на глобалните финансови потоци в Китай. Китайският валута, юанът, не е свободно конвертируем, а е обвързан към кошница от валути, чиито състав китайците по най-категоричен начин държат в тайна. По същия начин китайските борси, банковата им индустрия и пазарът на недвижимости, независимо от членството на страната в Световната търговска организация, са така защитени, че чужденци не могат да предизвикват трусове, когато внезапно влизат или излизат от тях.

Освен това нито държавни, нито частни субекти имат право да правят крупни дългове в чужбина. Тези бариери бяха издигнати, когато през 1997 г. Китай едва не беше завлечен в пропастта от голямата азиатска криза. В бурно развиващата се южнокитайска провинция Кантон, която бе достигнала икономическата сила на Тайланд, зад гърба на държавната власт в Пекин, банки направиха милиардни дългове в Германия, които изведнъж не бяха в състояние да обслужват. Тогавашният министър-председател своевременно се намеси и удържа на международния натиск. Повечето от западните банки получиха само 10% от своите вложения, а Китай не беше принуден да девалвира националната си валута и излезе за първи път като гарант на стабилността в Азия от голяма международна криза.

Въпреки тези успешни ходове, китайската банкова система все още е доста архаична, въпреки че по борсова стойност три от петте най-големи световни банки са китайски, а най-ценната банка на света е „Industrial Bank of China” (ICBC). Нейните печалби в 90% са от най-обикновени лихви, а не от модерни спекулативни финансови инструменти. Този дял при частните банки на Запад е най-много 50%. Независимо от това, през първото тримесечие на тази година ICBC стана дори и най-печелившата банка на света с прираст на печалбите от 77 %. Ето защо малко е вероятно големи китайски банки да попаднат във водовъртежа на финансовата криза. За най-силно засегнатата „Bank of China” нестабилните ценни книжа съставляват само1,5% от бизнеса й. При ICBC обхванатият от американската ипотечна криза ангажимент е от 1,23 милиарда долара, докато печалбата й само за тримесечието е над 7 милиарда долара.

Заплахата за Китай дебне обаче от друга посока: заради кризата американците започват да консумират все по-малко. Незнаейки какво ще им се случи, те правят разходи само за най-необходимото.Това намалява китайския експорт. Но китайците разчитат, че засилващата се конкурентна борба за спечелване на потребителите императивно ще наложи цените на стоките да бъдат силно понижени, което от своя страна ще доведе нови западни производства в Китай. Така се и получи: положителният търговски излишък на Китай за първите 8 месеца на годината спадна с 6 милиарда на 152 милиарда долара, но тенденцията напоследък отново се обърна.

Китайски учени-икономисти открито дискутират в медиите, как да продължи по-нататък финансовото развитие на страната. Привържениците на държавно регулираната икономика предупреждават да не се отваря повече банковия пазар, защото страната и сега вече е твърде зависима от чуждестранните кредитополучатели и от изненадите на световната търговия. Само Велика китайска стена във финансовия сектор може да предотврати да не се случи нещо още по-лошо от това, на което днес сме свидетели.

От другата страна, привържениците на пазарната идеология като Фан Ганг, директор на „Natonal Economic Research Institute”, отричат подобна политика. Банките трябва да се отворят още повече, да въведат модерните финансови технологии, което няма нищо общо с рисковата търговията със спекулативни ценни книжа. "Затворената банкова система ще доведе до това, че ние пасивно ще понесем всички изненади, които ще ни бъдат натрапени от чужбина. Най-голямата опасност за Китай", предупреждават те, "е да се направят погрешни изводи след триумфа над Съединените щати. Китай не бива да се държи така, като че ли е сам на този свят", казва Фан. От негова гледна точка настоящият момент е най-подходящ за Китай да напазарува в голям стил финансови участия в западни банкови институти.

В Пекин борбата за правилната стратегия продължава. Запитана за „Morgan Stanley”, една от говорителките на китайския държавен фонд CIC (China Investment Corporation) каза: "CIC ще продължи да бъде предпазлив, когато става дума за инвестиции навън". Но едно истинско опровержение би трябвало да звучи по друг начин.

----------------------------------------------
Информация, подбор и превод от немски: Д-р ю.н. Иван Аладжов

Източник: в. "Die Zeit", бр.40 от 2008 г. през Независим.нет

Първия Български Бутон за споделяне

Общественный договор и гражданское общество

11 января 2005, 18:37


Общественный договор и гражданское общество

Лекция Александра Аузана


Экономическое развитие. Проблема

Давайте начнем с того, в чем проблема. У экономистов есть игрушка под названием “таблицы Мэдисона”. Что такое таблицы Мэдисона? Известный статистик, Мэдисон, пришел к вполне логичному методу, вспомнив о том, что статистика в ряде стран существует уже двести лет. Это означает, что для некоторых стран можно по некоторым точкам сравнить их развитие за два века. Например, по популярному показателю валового продукта на душу населения. Когда Мэдисон построил свои таблицы, которые он продолжает дополнять гораздо более подробной и разнообразной статистикой, обнаружились удивительные вещи.

Во-первых, оказалось, что в этих таблицах страны довольно четко делятся на три группы. Не условно, но вполне четко: между группами возникает очевидный разрыв, который по ходу истории может увеличиваться.

Во-вторых, оказалось, что страна очень редко покидает свою группу и перемещается в другую. За двадцатый век, а точнее за 150 лет, только одна страна покинула третью группу и переместилась в группу номер один — это Япония. Крайне редкий случай. Выявилось, что есть траектории, по которым страны, как планеты, движутся и довольно трудно их покидают. Я думаю, что по-русски правильно было бы говорить о проблеме колеи.

По-английски ее называют “past dependency problem” и переводят обычно как “проблема зависимости от траектории предшествующего развития”, по-моему, это очень неудачный перевод, потому что не все зависит от прошлого — здесь скорее речь идет о том, что страны попадают в колею и крайне трудно ее покидают. Отсюда интересные вопросы о том, почему они в нее попадают и почему так трудно ее покинуть.

Такая постановка проблемы возникла у экономистов-теоретиков сравнительно недавно. Лет двадцать тому назад появилось понимание того, что такое past dependency problem, “проблема колеи”. Надо сказать, что до этого господствовал взгляд, очень приятный для успокоения,— эволюционная гипотеза Алчана. Предполагалось, что, поскольку более эффективные правила должны побеждать менее эффективные, то исторически все должно выправляться, страны должны сближаться между собой: институты, наборы правил должны становиться все более похожими. Эта гипотеза была выдвинута в 50-е годы, а к 80-м годам она была опровергнута как фактически, так и теоретически. Страны не сближаются друг с другом по уровню развития, по составу. Более того, разрывы между ними возрастают. И вот тут возникла проблема, как все это дело объяснить.

Первый вывод, который необходимо сообщить, говорит о том, что дело не в количестве ресурсов, которые есть у той или иной страны. Более того, в известном смысле страны, лишенные минеральный ресурсов, развиваются лучше, чем страны, которые такие ресурсы имеют. Было проведено большое исследование, законченное в 1994 году. Большая группа экономистов, которыми руководили Тиффер и Ширли (финансирование осуществлял Всемирный банк), обследовали 84 страны. Цель исследования была выяснить, какие факторы более всего влияют на развитие страны в смысле доли валового дохода на душу населения. Получилось, что такие факторы, которые обычно относят к экономической политике: уровень инфляции, собираемость налогов, открытость для внешней торговли,— влияют очень мало. Гораздо сильнее влияют правила, которые действуют в стране: власть закона, риск экспроприации, угроза дефолта и несоблюдение правительством своих контрактных обязательств, уровень коррупции, качество бюрократии. То, что связано с правилами, влияет в два раза сильнее чем то, что связано с хорошей экономической политикой. Страна, которая имеет плохую экономическую политику, но простую, ясную прочную систему правил, развивается существенно лучше, чем страна, где замечательное правительство проводит очень мудрую экономическую политику.

С какими правилами связано то, что страны так расходятся? Здесь начались проблемы в объяснениях. Я бы сравнил эту ситуацию с консилиумом трех врачей у постели больного. Я последовательно изложу то, что говорит каждый из них. Хотя очень хочется слушать того врача, который говорит, что больной очень скоро выздоровеет и скоро будет бегать, — я буду внимательно относиться к этой последней версии; но есть врачи, которые говорят другое.

Возникло три объяснения того, откуда берется проблема колеи. Понятно, что дело в правилах, но в каких?

Диагноз первый. Болезнь неизлечима (путь творческого разрушения)

Начну с самого мрачного объяснения. Последователи замечательного экономиста Йозефа Шумпетера применили к историческому экономическому развитию стран ту схему, которую сам Шумпетер применял к науке и технологиям. Так называемую теорию “creating destruction”— творческого разрушения. Ее смысл состоит в том, что нечто принципиально новое происходит крайне редко, обычно в развитии технологий,— что было доказано,— происходит некоторая перегруппировка в рамках уже имеющейся парадигмы. То, что мы принимаем за развитие, обычно является рекомбинацией тех факторов, которые лежат в мозаике. Мы их переставили местами и получили вроде бы новую картинку. А парадигма меняется редко.

Применение этой идеи к развитию стран выглядит так. Есть национальная идентичность — это парадигма. Она задает границы. Страна в рамках этой идентичности принимает разного рода усилия, и картинка как бы меняется, но выше своей головы не прыгнешь.

Идентичность задает жесткие границы развития страны. Единственный яркий пример перехода из одной группы в другую, да еще и через группу,— пример Японии— показывает, что были серьезные воздействия на национальную идентичность. Напомню, что переход в период реформ Мейдзи начался с того, что японская нация в общем находившаяся в ситуации тихого умирания, была принудительно открыта для внешней торговли западным державами, причем не из интересов спасения Японии, а из интересов расширения рынка, и, как прекрасно сказал американский экономист Майлз Р. Уоллсон: “Как же нужно было унизить страну для того, чтобы она так возвысилась?”

Именно с этого началась цепочка развития, которая для наших предков обернулась Цусимой,— технической победой неизвестной восточной страны над мировой державой; потом мощным участием Японии во Второй мировой войне; наконец, японским экономическим чудом. Заметим, что между Второй мировой войной и экономическим чудом было еще одно серьезное вмешательство: была оккупация, которая во многом продиктовала правила.

Какие-то косвенные признаки подтверждают, что изменение траектории требует очень серьезного вмешательства в святая святых. А что такое святая святых? — Институциональные экономисты святую святых называют надконституционными правилами. Неформальные правила обычно сильнее формальных. Мы это знаем по своей жизни. И высший ранг формальных правил, правила конституционные, имеют над собой некую тень неформальных правил. Это надконституционные правила, некоторые ценности очень высокого порядка, которые задают многие вещи в поведении нации.

Должен сказать, что про эти ценности в разных странах известно очень мало. Понятно, что их надо искать, например, через слова, которые трудно переводимы на другие языки, как русское слово “государство”. Может быть, через национальные игры: почему американцы так любят свой бейсбол? Смешнейшая игра. Я три часа сидел на бейсболе и пришел к выводу, что там проявляются вот эти надконституционные ценности — почему американцы так в это втянуты — там каждый получает шанс сыграть против всех и выиграть. Сразу скажу, не знаю, какие игры выражают надконституционные ценности в России. Один из моих студентов высказал догадку, которая мне кажется очень интересной, что это не городки и не лапта, а стенка на стенку. Вспоминая “Песню про купца Калашникова”, начинаешь думать, что, наверное, в этом что-то есть.

Если это правильное объяснение, то дело, конечно, плохо. С одной стороны, я не думаю, что мы ждем таких серьезных хирургических вмешательств, как те, что случились в Японии, а с другой стороны, понятно, что результаты наших движений не за последние десять лет, а за пятьсот довольно малы, потому что взлеты всякий раз компенсировались катастрофическими упадками.

Диагноз второй. Болезнь излечима, но редко (цена исторической случайности)

Давайте послушаем второго врача. Этот врач гуманнее. Это экономисты школы Дугласа Норта. Норт получил в 1993 году Нобелевскую премию за разработку вопросов институциональных изменений. Именно он опроверг эволюционную гипотезу Алчана. Объяснение Норта я бы на человеческий язык перевел так: у больного есть шанс, но не очень большой.

Как объясняет Норт возникновение той проблемы, что страны движутся в колеях? Он тоже применил объяснение, которое сначала попробовали на технике и технологиях. Дело в том, что в 1985 году вышла статья Пола Дэвида “Клио и эконометрический эффект QWERTY”. Клио, понятно, — муза истории. Пол Дэвид обнаружил крайне интересные явления в истории технологий.

Первое из этих явлений он назвал QWERTY или QWERTY-номикой. Если вы посмотрите на свой компьютер, то увидите, что в левом верхнем углу латинской клавиатуры буквы идут именно в таком порядке: Q, W, E, R, T, Y. С точки зрения эргономики, это очень неудачное расположение клавиш. Частота употребления никак с этим не связана. Когда стали разбираться, почему получилось так, выяснилось, что в конце XIX века в славном городе Лондоне существовала фирма, которая производила пишущие машинки. И почему бы ей было не разместить свою рекламу на клавиатуре? Это и сделали. Они написали свое название — “Qwerty” — на клавиатуре. Фирмы давно нет, с пишущими машинками тоже проблема, а слово остается. И нет каких-то проектов, которые предлагали бы, как-то поменять клавиатуру, потому что целый ряд методик обучения, привычек и прочего удерживает технически неправильное решение.

Приведу еще один пример из статьи Дэвида, который близок российскому читателю, слушателю и мыслителю. Ширина железнодорожного полотна. Знаете, господа, правильная ширина железнодорожного полотна только в одной стране мира — у нас. Это вывод, к которому пришли технологи в конце ХХ века. Но я очень сильно сомневаюсь, что весь мир сменит колею и перейдет на российскую ширину. Скорее, произойдет обратное, потому что возникает масса строительных проблем, проблем с оснащением и так далее.

Эффект QWERTY, то есть эффект, когда закрепляется ошибочное решение давних лет, был обнаружен в технике и технологии Полом Дэвидом, Бруно Адамсом; а потом Дуглас Норт попробовал это применить в гораздо более широком историческом плане и объяснить, почему страны выходят на разные траектории развития.

Он взял очень яркий пример. Если мы посмотрим на сравнительное положение Англии и Испании в XVI веке, мы увидим, что это страны с примерно одинаковой численностью населения, с похожей структурой экономического развития: овцеводство, создание мануфактур; с похожей внешней стратегией: обе страны создают заморские империи; с похожими политическими проблемами: и там, и там идет борьба парламента и короля за распределение прав и т.д. — очень много черт сходства. Заметим, принципиальных различий в религии тогда еще не было. В XVI веке англиканство от католичества отличается только тем, что король возглавил церковь, и все. Проецируя на них все показатели, с которыми обычно работают макроэкономисты, мы должны будем сказать, что в XIX веке эти страны откажутся на сходных уровнях развития. Ничего подобного: в XIX веке Англия — первая страна мира, безо всяких оговорок. Испания — одна из самых отсталых стран Европы. Испания получила из колоний больше ресурсов, чем Англия. В чем дело?

У Норта еще анализируется случай с североамериканскими штатами и южноамериканскими республиками, которые возникли после революции Симона Боливара.

К какому же объяснению в итоге приходит Норт: “Это произошло случайно”, — говорит он. Не было заговора, не было особо разумных решений, просто при распределении прав между королем и парламентом так сложились силы и размены, что вопрос о налогах в Англии попал в руки парламента, а в Испании — в руки короля. Видимо, ни один англичанин в XVI и даже в XVII веке не сознавал, что, передавая вопрос о налогах в руки парламента, он получает великое будущее страны через два века. Дальше возникла цепочка последствий: сокровища, полученные Испанией из колоний, лучше было немедленно тратить, потому что королям всегда не хватает денег — они ведут войны. И согласия налогоплательщика на изъятие этих средств не требуется. В Англии же возникли условия для накопления.

На самом деле тут мы впервые подходим к сути того, о чем я буду говорить дальше. Практически, говоря языком теории социального контракта, в Англии и Испании возникли два разных типа контракта. В Испании возник так называемый вертикальный контракт, когда власть может права забирать и перераспределять. В Англии возник так называемый горизонтальный контракт — их иногда еще называют контрактами по Гоббсу и по Локку, имея в виду Томаса Гоббса и Джона Локка, английских философов, описавших различные конструкции социального контракта. Случайный выбор, закрепленный затем специальными интересами, а потом еще и обстоятельствами развития, традициями, сложившимися правилами, различиями в ценностях, в формальных и неформальных правилах, приводит к тому, что страна начинает двигаться по определенной траектории.

При этом Испания довольно быстро осознала, что находится в какой-то не той колее: два последних века испанской истории — это непрерывные гражданские войны и реформы, реформы и гражданские войны. Страна все время пыталась выйти из колеи. Другой вопрос, удалось ей это или нет. Пока формальная экономическая динамика не показывает, что удалось.

Поэтому получается, что строение общественного договора (сюда входит не только его вертикальный или горизонтальный характер, о чем я буду говорить позже), довольно сильным образом влияет на дальнейшее развитие. Пока можно предложить очень простую формулу взаимосвязи не только развития и общественного договора, но и общественного договора с гражданским обществом. Общественный договор и гражданское общество — это довольно близкие понятия, потому что в каком-то смысле гражданское общество — это и есть общественный договор. По крайней мере в двух смыслах.

Во-первых, то, о чем мы говорили в мае: договор — это добровольная многосторонняя договоренность людей по поводу достижения и утверждения каких-то прав и интересов. В этом смысле общество — это модель договора.

Во-вторых, одно из наиболее популярных определений гражданского общества, которое бродит в западной литературе, в частности, у экономистов Всемирного банка, заключается в том, что гражданское общество — это совокупность всех формальных и неформальных организаций и правил, которая соединяет отдельного индивида или семью, домохозяйство, с государством (властью) и бизнесом (частным сектором экономики). То есть гражданское общество есть договор еще в том смысле, что это связь человека с государством и частной экономикой через те или иные формы организации, объединения.

Это близкие, но все-таки не тождественные понятия, потому что если выражать просто все, что произошло в Англии и Испании в процессе первоначального национального выбора, то можно сказать, что там, где гражданское общество оказалось сильнее, возникла горизонтальная схема общественного договора. Общество просто распространило свое устройство на свои отношения с властью и на отношения предпринимательской деятельности с властью. Там, где гражданское общество оказалось слабее, государство распространило свой принцип иерархии на отношения с экономикой и с обществом.

Если говорить о применении вот этого взгляда второго врача, Дугласа Норта, который говорит, что болезнь излечима, но в редких случаях, если посмотреть, подтверждается ли такой взгляд на российском материале, то я бы очень коротко сказал, что, да, подтверждается.

Во-первых, так называемые ошибки первоначального институционального выбора, случайные ошибки, сделанные когда-то, много веков тому назад, потом воспроизводятся и сказываются. Я могу сослаться на очень интересные исследования, например, русских философов Серебряного века. Я бы сослался на две работы: “Россия и свобода” Георгия Федотова и “Истоки и смысл русского коммунизма” Николая Бердяева, потому что то, что в России регулярно воспроизводилась структура вертикального гоббсовского контракта, было замечено по меньшей мере в конце XIX — начале ХХ века и подробно описывалось скорее философами, чем экономистами. Правда, хочу сказать, что из экономистов Георгий Плеханов довольно многое увидел из того, как эта ситуация возникла экономически.

Я не хочу подробно в это погружаться, но хочу сказать, что эта точка неправильного институционального выбора лежит где-то, примерно, в XV-м — начале XVI-го вв. Тогда, из-за того, что в России по ряду причин практически не было коммунальных республик, купеческих республик, а немногие наличествовавшие были задавлены московской властью, восстановление единого государства после ига реализовалось в несколько другой конструкции. В экономике это произошло вообще парадоксальным образом. В России не было такого редкого фактора, как земля, — земля не была редкостью. Человек был более редким, чем земельный ресурс. По идее из этого следовало, что ценность человека выше, — но эта проблема была решена по-другому. Человека просто привязали к земле. А сделать это можно было только силой государства — возникли специфические явления российского вертикального контракта: крепостничество и самодержавие. Это штука, которая на самом деле коренится в экономической конструкции, в которую вошла Россия вот где-то на рубеже XV и XVI веков. Воспроизведение этого в политической и в экономической сфере происходило неоднократно. Я напомню: у нас теперь, похоже, национальным праздником становится случай, когда, выйдя из Смутных времен (я имею в виду Земский собор 1613 года), Россия снова отдала себя в прежний порядок, то есть восстановила самодержавие и крепостничество. Бердяев описывает ровно такую историю в веке ХХ, когда после Февраля перед взором русского человека парадом прошли различные тактики и идеи, и что же он выбрал — да то же, что имел до февраля. Этот момент воспроизведения прежней структуры конфликта был замечен, хотя мы видим, что есть разрывы, где идет поиск и есть попытки создать другой контракт.

Диагноз третий. Болезнь излечима (понять, как устроена неформальная жизнь в стране)

Давайте послушаем теперь третьего врача. Я бы назвал прежде всего имя перуанского экономиста Эрнандо де Сота, который по-своему комментирует эту проблему колеи, попадания страны в определенную траекторию. Но делает он это также в терминах общественного договора и с пониманием, какую функцию тут начинает играть гражданское общество.

Де Сота внес новое в понимание проблемы, потому что он смотрел не изнутри развитого мира, а извне, выйдя за его пределы. Целый ряд стран в конце ХХ века честно исполняли рекомендации экономистов, социологов и политологов ведущих стран и исполнением этих рекомендаций не добились сколько-нибудь значимых результатов, а разрыв в таблице Мэдисона между первой группой и второй-третьей возрастал. Вряд ли это можно объяснить тем, что людей намеренно обманывали, потому что то же самое на внутренних обсуждениях говорили экономисты, социологи, политологи в развитых странах. Чем же это все объяснить?

Де Сота выдвинул гипотезу о том, что ведущие специалисты в развитых странах сами не знают о том, как их страны решали эти проблемы, потому что эти проблемы решались давно. Не этими поколениями. После этого он поднял удивительные факты, связанные с развитием прав собственности в Англии и в США, и после того, как он описал попытку введения того, что на нашем языке называется прописка, в Англии XVI века, я поверил, что там действительно происходило что-то такое, через что мы проходим сейчас, но что, наверное, преодолеем. То же самое с правами собственности. США, для которых, признание прав собственностью является по существу надконституционной ценностью, находились в таком жутком положении в начале XIX века с правами собственности на землю, что выпутывались из него лет 50 через суды, решения законодательных собраний штатов и так далее и так далее. Положение было гораздо более тяжким, если сравнивать его с нынешним положением с правами собственности в России.

Какой вывод насчет излечения делает де Сота на материале всех этих ситуаций? Как выглядит переход с одной траектории на другую? По мнению де Сота, любая отстающая страна, с точки зрения социального контракта, общественного договора, выглядит, примерно, так: есть три-четыре процветающих центра (в скобках пишем — семь-восемь), которые как будто накрыты колпаками. Он назвал это “колпаки Броделя”, используя исследования известного философа и историка Фернана Броделя. То есть в этих процветающих зонах есть легальность, есть компании, которые действуют, соблюдая формальные нормы, но их не очень много. А остальная страна как устроена? Остальная страна — это абсолютная зона неформальных правил. При этом неформальные правила отличаются от одного сообщества к другому. И поскольку эти неформальные правила находятся в конфликте с законом, принятым в стране, поддерживаются они не государством, а мафиозными структурами, потому что кто-то должен поддерживать такого рода правила.

В итоге получается, что эта страна как бы состоит, по мнению де Сота, из многих общественных договоров, вполне реальных конвенций, которые свойственны неформальным сообществам, и из формальной легальной крышки, которая все это накрывает, а на самом деле относится только к трем-четырем центрам, в которых и крутятся основные доходы. Задачу выхода из этой ситуации де Сота считает задачей создания нового общественного договора, потому что в развитых странах действует структура общественного договора, которая является в достаточной степени единой для страны, и, кроме того, формальные и неформальные нормы во многом совпадают, они не конфликтуют друг с другом.

У де Сота есть целый ряд методик, которые позволяют, например, находить, исследовать, как устроены вот эти неформальные правила. Он сказал одному из индонезийских, по-моему, министров, который спросил его, как определить границы реальной собственности: “Вы знаете, я в вашей стране всего несколько дней, но проехав по рисовым полям, где вообще нет заборов, я понял, кто может сообщить, где границы владений, — собаки. Они сопровождают человека своим лаем до определенной точки — вот там кончается de facto право собственности одного, и начинается право собственности другого”. “Прислушайтесь, господин министр, к лаю собак”, — сказал де Сота.

Таким образом, его идея заключается в том, что нужно, во-первых, понять, как устроена человеческая жизнь по неформальным правилам; во-вторых, вовлечь разные группы в процесс преобразования, в том числе обязательно вести переговоры с мафией, обязательно. Обязательного кого-то вырвать из юридической корпорации, потому что юридическая корпорация больше всех заинтересована в поддержании этих колпаков Броделя. Юристы живут на несоответствии формальных и неформальных правил. Должна образоваться коалиция из разных групп интересов, которая путем развития конвенций выводит страну на другую структуру общественного договора.

Поскольку де Сота говорит не о пятисотлетних или трехсотлетних промежутках, как, скажем, Дуглас Норт, то вот тут, видимо, есть мостик, который позволяет переехать в нашу бытность в России после 1991 года и посмотреть, что происходило здесь. Ведь здесь происходило не только циклическое движение старого общественного договора, вертикального, который воспроизводился в России несколько раз. Здесь происходил поиск, который всегда имеет место в такого рода смутные исторические периоды и который может быть исследован с помощью теории социального контракта.

Социальный контракт и анархия

Я два слова скажу про теорию социального контракта. Не буду перегружать вас специальными терминами, хочу сказать только, что когда образованные люди говорят о социальном контракте, они сразу вспоминают Руссо. Можно вспоминать также тех, кто был еще до Руссо: Гуго Гроций, Алтуций, — но дело в том, что та теория социального контракта фактически погибла в огне Великой французской революции. Ее так хорошо применили, что потом 150 лет термин “общественный договор” никто просто не употреблял.

Новая разработка этих вещей началась в 80-е годы ХХ века. Это существенно отличная теория. Она здорово математизирована. Там поработали несколько нобелевских лауреатов, например, Джон Харшани стал применять к этой проблеме теорию игр, Норт сделал определенные разработки, Джеймс Бьюкенен создал теорию конституционного выбора, исходя из того, по каким фазам движется общественный договор и как принимается решение о базовых правилах. Есть довольно большая литература, в которой социальный контракт используется и как объяснение того, что происходит, и как способ принятия решений, и просто как способ заключения конвенций для создания важных правил. Я не буду много пользоваться специальной терминологией, но один раз я вынужден это сделать, потому что, с точки зрения теории социального контракта, если мы хотим увидеть, как он образуется у нас на глазах, мы должны увидеть, где находится зона анархии.
Анархия не является ругательством в теории социального контракта. Я вообще поражен одной вещью, господа: Россия внесла огромный вклад в разработку теории анархии, анархических идей. Россия просто один из пионеров этой разработки, даже Франция и Италия, пожалуй, нам уступают, но в России, именно в России, анархия является ругательным словом. При этом, например, Джеймс Бьюкенен, нобелевский лауреат, американец, говорит, что именно взгляд философствующего анархиста, по-видимому, является наиболее правильным для понимания того, куда должен двигаться мир. А Фрэнсис Фукуяма, скажем, говорит, что первоначальная ситуация является, скорее всего, не войной всех против всех, а ситуацией самоорганизации или анархии, или гражданского общества, потому что вот эта ситуация самоорганизации и есть способ возникновения живых систем.

В теории социального контракта есть модель анархии, которая позволяет измерять, что происходит со страной в процессе развития. Она называется модель Хиршлейфера, и там есть три параметра, которые говорят о том, когда анархия является устойчивой и когда она начинает рассыпаться и обязательно должна перейти в какие-то формы социального контракта. Анархия возникает в самых разных ситуациях. Массово она возникает, конечно, в периоды революционных переходов, когда идет срыв к анархии. Сюда относится 91-й год, который означал отмену новой системы правил и передвижку многих сторон жизни к анархии, то есть в область неформальных правил и конвенций. На самом деле анархия существует и в вполне развитых странах, где проявляется во многих ситуациях. Скажем, у нас с вами сейчас правила нашего взаимодействия нигде точно не закреплены, и, насколько я знаю, нет той силы, которая бы заставила нас поддерживать эти правила, если не считать нашего уважения друг к другу и к организаторам этих лекций. По нормам анархии в жизни происходит довольно много событий.

Итак, какие три условия устойчивости анархии.

Во-первых, параметр решительности должен быть меньше единицы. Это означает, что больше усилий должно будет тратиться на удержание того, что у тебя есть, а не на захват того, чего у тебя нет.

Во-вторых, уровень доходов должен быть минимальным или приемлемым для основных групп в обществе.

И в-третьих, должен быть постоянный состав участников, то есть он не должен резко уменьшаться, увеличиваться и так далее.

Довольно очевидно, что все три эти параметра в России 90-х годов не могли соблюдаться. И все они послужили стимулами к тому, чтобы сделать те или иные шаги в сторону создания новой структуры общественного договора.

Что такое значение параметра решительности выше единицы? — Когда олигархи захватывали собственность, когда у олигархов захватывали собственность. Я не буду говорить о приемлемости или неприемлемости доходов, потому что понятно, что в России для значительного количества групп населения их доходы являются неприемлемыми. Мы не говорим об очень маленьком или не очень маленьком — для них он неприемлем. По статистике примерно получается, что за 13 лет реформ 10% населения резко улучшили свое положение, 20% несколько улучшили, 50% сохранили уровень потребления, но при этом резко увеличили усилия для его поддержания, и для 20% положение заметно ухудшилось. Поэтому, строго говоря, для 20% без вопросов норма не выдерживается, но и для 50%, которым приходится гораздо больше работать для того, чтобы жить так, как они могли бы жить раньше, нету этой самой приемлемости.

Самое интересное насчет постоянного или непостоянного состава участников вот этого самого взаимодействия. Конечно, он непостоянный, потому что есть миграции: люди уезжают, есть иммиграция из стран СНГ, есть движение капиталов — бегство их отсюда или приход иностранных инвестиций. Все это нарушает один из параметров, который должен быть постоянным, чтобы мы спокойно жили по неформальным правилам. Вопрос о том, как будут возникать формальные правила в России 90-х годов, должен был встать.

Я, кстати, хочу сказать, что эти параметры играли разное значение для разных периодов. Например, я считаю, что для последних лет принципиальным является именно третий параметр. Миграции и движение капиталов стали гораздо более важными для пересмотра и формирования правил, чем, например, уровни дохода или уровни агрессивности участников.

Как формировался социальный контракт в новой России

Вообще, по теории социального контракта, принято первым делом смотреть на единственный формальный документ, который характеризует социальный контракт, — это конституция. Но я хочу вам напомнить, что российская конституция 1993 года принималась не так, как многие другие. А именно: она принималась при незавершенных дискуссиях в стране. Дискуссии вылились в расстрел парламента в сентябре, в чрезвычайное положение после этого, и затем в принятие конституции.

Кроме того, в стране к 93-му году еще не сложились новые группы социальных интересов, которые могли бы примерять к себе эти формальные правила и говорить: “Нет, давайте мы вот тут конституцию напишем по-другому”. Поэтому конституция 1993 года возникла не как отражение договоренностей влиятельных групп в обществе, а как юридический феномен, под котором на текущий момент не было никакого реального содержания. И вопрос о реальном содержании конституции возник тогда, когда на поле стали появляться те или иные влиятельные группы.

Первой из таких влиятельных групп, конечно, были олигархи. Для них вопрос об отношении к конституционному порядку возник в 1995—1996 годах, когда повторно на выборы пошел президент Ельцин. Если вы помните: в чем была развилка решения вот этого конфликтного выбора 1996 года? Было два варианта: можно было отказаться от выборов, — что предлагал Березовский, — договориться с коммунистами, пригласить их в правительство. Это означало отказ от норм конституции 1993 года. Это публиковалось тогда в газетах как вариант Березовского и группы товарищей. Олигархи пошли на другой вариант. Они решили инвестировать все в кандидата, который, по их мнению, единственно мог противостоять кандидату от коммунистов и провести Ельцина на второй срок.

Почему они это сделали? Мне кажется, что нужно увидеть, как формировалась эта группа и как она двигалась дальше. Они не смогли бы выступить единой группой, если бы до этого, а именно в 1994 году, не возник “Круглый стол бизнеса России”. Он важен не как организация, а как внутренний договор, между тогда еще не очень крупными хищниками.

По Джеймсу Бьюкенену, первый шаг к общественному договору — это не договор о правах, не договор о власти. Это договор о разоружении: когда издержки внутренней войны становятся слишком большими, нужно договориться о том, чтобы перестать стрелять друг в друга. “Круглый стол бизнеса России” был соглашением между олигархами, когда они договорились не стрелять друг в друга. Это было очень трудно. Мне об этом рассказывал ныне покойный Иван Кивелиди, основатель круглого стола, который, кстати, был убит своими компаньонами, насколько потом показало следствие. Так вот это было очень трудно, потому что у каждого стояли скелеты в шкафу и у каждого было за что и чем ответить другому. Договор о разоружении был заключен, и он им позволил выступить в качестве влиятельной группы на национальном поле и дальше решать вопрос о том, нужна ли для рождающегося большого бизнеса эта система конституционных правил или нет.

Тогда им важно было сохранить право собственности вместе с правом выбора — нормы конституции 1993 года. Потом произошел еще один шаг в развитии большого бизнеса, который очень важен для понимания того, какой конвенции они добивались. А именно: победа в 1996 году принесла олигархам промышленные активы. Она позволила довершить дело залоговых аукционов и из финансовых капиталистов превратиться в капиталистов промышленных.

Но эта победа с ее результатом привела к концу 90-х годов к изменению установок самого крупного капитала. До этого олигархи были группой, направленной на перераспределение. Они с помощью государства перераспределяли активы в свою пользу. Когда доходы от промышленных активов стали превышать доходы от возможностей перераспределения, изменилась установка большого бизнеса в области общественного договора. Большой бизнес захотел стабильных правил на рынках. До этого стабильность правил не была важна большому бизнесу — ему была важна неприкосновенность его собственности и того общественного порядка, который позволял эту собственность реализовывать. Потом пошли следующие шаги, которые изменили притязания большого бизнеса.

Я, кстати, хочу сказать, что такого рода схема эволюции была описана еще до 90-х годов. В 80-е годы американские экономисты МакГир и уже упоминавшийся мной Р. Уоллсон построили модель распределительной демократии, из которой следовало, что группы, возникшие как хищнические, в случае своего успеха, когда доходы от промышленных активов превышают доходы от возможностей перераспределения, меняют установку в правилах, и у них начинает меняться поведение.

Это был один из источников формирования новой структуры общественного договора, потому что первая группа, доминировавшая на рынке, — это, конечно, олигархи. Но к концу 90-х годов появились еще группы, которые приняли участие в создании конвенции. Это малый и средний бизнес, и это в узком смысле гражданское общество, то есть некоммерческий сектор. Я хочу несколько слов сказать о том, что внес в формирование правил этот поток.

Средний бизнес как экономическое явление возник, пожалуй, не раньше 1995 года, потому что до середины 90-х годов практически не было компаний, которые бы заглядывали на пять-семь лет вперед и понимали бы, что они будут действовать именно в этой сфере деятельности. Кроме того, только после дефолта 1998 года началось массовое образование отраслевых ассоциаций. Это ведь олигархам договориться трудно, потому что они воевали друг с другом, но легко, потому что их не так много. Договариваться в отраслях, где действуют сотни или тысячи участников, гораздо тяжелее. Возникает проблема множественности участников этой области деятельности. Поэтому, конечно, гораздо позже стали возникать более массовые группы, которые были представлены отраслевыми ассоциациями.

Если же говорить про малый бизнес, то он, скорее всего, не получил бы никакого политического представительства, если бы в этом не была заинтересована кремлевская власть. Малый бизнес настолько рассеян численно, настолько лишен возможности иметь специальных менеджеров для создания политических ассоциаций, настолько лишен времени даже для того, чтобы читать газеты и смотреть телевизор, кроме, разве что, валютных курсов, что фактически без посторонней помощи он сорганизоваться не может. Или же это происходит в течение десятилетий.

Заметным контрагентом во взаимоотношениях с властью средний и малый бизнес стали уже про новом президенте, при президенте Путине. Тогда формула договоренности с большим бизнесом свелась к так называемой модели равноудаленности: бизнес не вмешивается в политику, а власть не вмешивается в бизнес. Очень неудачная формула 2000 года, очень неудачная потому, что эта формула не учитывала целый ряд обстоятельств. Давайте вспомним третий фактор, который не позволяет держаться в рамках неформальных правил и заставляет расписывать правила формальные.

Как быть, если крупная американская компания хочет купить контрольный пакет крупной российской нефтяной компании? Должна в этом случае власть вмешиваться или нет? Задеты тут национальные интересы или нет? А как быть, если, скажем, крупная национальная компания спонсирует не одну политическую партию, а три политические партии? Это нарушение соглашения или нет? Вообще-то спонсирование политических партий этой формулой конвенции не запрещено, даже есть список политических партий, которые можно спонсировать. А можно спонсировать все партии из списка одновременно? Ничего не сказано: нет этого в конвенции. Поэтому я и говорю, что конвенция была крайне неудачной: она не могла выполняться. Она неизбежно пришла бы к кризису.

Давайте вернемся к малому и среднему бизнесу. Их вклад в формирование правил был связан с политикой дебюрократизации, программой Грефа и так далее: целый ряд законов из пакета дебюрократизации создавался при живейшем участии среднего и даже малого бизнеса. Проведение этого пакета было бы невозможно без определенного давления с этой стороны. Законы вводились в 2001 году, сейчас уже можно сказать, что из этого получилось: каждые полгода проводится мониторинг Всемирного банка по исследованию ситуации с деловым климатом, его проводит институт Цэфир.

Произошло существенное снижение издержек от проверок деятельности бизнеса. Это очень большой и важный выигрыш, потому что для малого и среднего бизнеса бюрократия — гораздо более страшный враг, чем для бизнеса большого.

Однако замеры также показывают, что выиграли те, кто уже был на рынках, а не те, кто создает новый бизнес. И средний бизнес, естественно, выиграл больше, чем малый. Это показывает вполне нормальную экономическую динамику интересов. Какие интересы были вложены в эти законы, такие интересы и сказались на итогах действия этих законов.

Теперь про группу номер три. Как это некоммерческий сектор оказался в ситуации конвенции, переговорного процесса с властью и участия в создании правил? Я хочу напомнить идею Фукуямы насчет того, что первоначальное состояние — это самоорганизация или, говоря другими словами, гражданское общество (я потом с Фукуямой буду спорить, но с этим тезисом соглашусь). История 90-х показывает, что так оно и есть.

В начале 90-х годов люди оказались брошены властью, система правил была опрокинута. Естественно, они стали самоорганизовываться для решения своих проблем: социальных, политических, экономических и так далее. И пока существовала значительная степень анархии, это гражданское общество существовало, никак не обращаясь к власти, или взаимодействуя с отдельными региональными представителями власти, отдельными ведомствами. Я бы сказал, что мы в 90-е годы не осознавали, что мир некоммерческих организаций образует основу гражданского общества. Таким же образом, как я думаю, начальники департаментов, губернаторы и мэры не очень сильно осознавали, что они образуют государство. Пока не произошло процессов консолидации и вообще прямого столкновения в развитии разных субъектов, не было осознания того, что за деревьями существует лес.

Понятно, что консолидация власти началась в 1999—2000 годах, и понятно, что тогда же пошли процессы координации между некоммерческими организациями, которые привели к определенным результатам, потому что некоммерческий сектор сознавал, что если вертикаль будет выстраиваться, власть усиливаться, а некоммерческий сектор будет оставаться в прежнем состоянии, то очень скоро от некоммерческого сектора останутся только рожки да ножки, потому что разговаривают только с сильным контрагентом. В реальных конвенциях может выступить только достаточно сильный субъект.

Тогда и возникли два слова: переговорная площадка. Они возникли перед Гражданским форумом 2001 года, и это ключевые слова для понимания того, как складывались конвенции между третьим сектором и государством.

Мне кажется, что есть два условия для того, чтобы работал переговорный процесс между некоммерческим сектором и государством.

Первое условие: некоммерческий сектор должен быть экономически значим. Он на самом дел значим, потому что, по расчетам Института экономики города, в 1997 году 2% валового продукта страны создал некоммерческий сектор. Я считаю, что это очень консервативный расчет. Кстати, хочу сказать, что в 2003 году это был всего 1%. И понятно почему это случилось: в последние годы некоммерческий сектор живет в худших условиях, чем в 90-е.

В чем же проявляется экономическая значимость сектора? Приведу простой пример. Весной 2001 года ввели налоговое законодательство, очень тяжелое для некоммерческого сектора, потому что нужно было платить налоги, которые платить было невозможно. Например, единый социальный налог, подоходный налог на похлебку для бомжа, на бесплатную консультацию в Интернете — при этом еще и индивидуальный налоговый номер бомжа нужно было получить. В общем, много было всяких прелестей. Крупные гражданские организации тогда пошли на переговоры с правительством. И первое, что было сказано правительственной команде, которую тогда возглавляла вице-премьер Валентина Матвиенко, и где были министры экономического блока, что при таких налоговых условиях мы будем вынуждены уйти вот из этих, этих, этих и этих областей, а вам придется их взять на бюджет и организовывать деятельность в этих областях самим. И на это мы получили очень быстрый ответ: “Нет, мы совершили ошибку, мы пересмотрим эти налоговые нормы”. Первое условия диалога вот этих самых нищих многочисленных крикливых или, наоборот, тихо работающих некоммерческих организаций с сильной властью то, что есть экономическая значимость деятельности этих организаций, что они оказывают услуги населению. Я об этом немножко говорил на предыдущей лекции в мае, о чем вы, наверняка, забыли, поэтому я коротко напоминаю.

Вторым условием является конкурентность политического поля. В ситуации 2001 года были олигархические группы, которые соперничали с властью, была парламентская оппозиция, которая вышла на поле гражданского общества так же, как отдельные олигархи, для того, чтобы наладить отношения с этим сектором.
2003 год: Как не состоялся новый общественный договор

При наличии этих двух условий был возможен переговорный процесс, и возникли определенного рода конвенции. Я хочу сразу сказать, что, по моему мнению, этот период закончился в 2003 году. Во всяком случае, в конце 2003 года. Вообще, кризис, связанный с “делом ЮКОСа” означал очень серьезный поворот в формировании структуры общественного договора в России.

Заметьте, что получается. Получается, что было несколько линий, и в этот процесс взаимодействия с властью вступали все новые группы для формирования правил: для воздействия на законодательство, для сближения законодательства с реальной деятельностью и так далее. Но уже тогда в этом процессе была существенная слабость. Есть такое выражение у тех, кто занимается теорией контракта, “зонтичный контракт”. Это значит, что все замкнуто на какого-то одного контрагента. Все эти силы разговаривали с властью гораздо больше и интенсивнее, чем друг с другом. Поэтому уже тогда была очень существенная слабость во всей этой конструкции. И хотя можно было говорить, что по каким-то тенденциям формируется горизонтальный контракт, на самом деле он был очень слаб.

Я перехожу к кризису с ЮКОСом, потому что это существенный, поворотный момент. В чем суть этого кризиса? Я не буду рассказывать ничего про само “дело ЮКОСа” — я скажу о том, что, по теории общественного договора, скажем, в варианте нобелевского лауреата Джеймса Бьюкенена, есть очень сложный переход от фазы договора о разоружении к фазе договора о правах. Он связан с проблемой компенсаций. Бьюкенен писал об этом за двадцать лет до того, что возникла проблема, когда олигархи в начале или середине 90-х годов схватили собственность. Они должны за это заплатить? Кому они должны за это заплатить? Что должны заплатить?

На самом деле, это нормальная предсказуемая проблема при формировании общественного договора в стране. И решаться эта проблема могла по-разному. Напомню, что когда де Сота исследовал проблемы с правами собственности, которые возникли в свое время в США, там тоже фигурировала компенсация, потому что формально земля штатов Новой Англии принадлежала аристократии, которая, как положено по английскому общему праву, легально оформила свою собственность на нее. Потом эта земля была без всяких прав захвачена сквоттерами, начала обрабатываться фермерами, а потом еще делилась с помощью оружия (затем вмешивались суды и законодательные собрания). Там тоже стояла проблема компенсации, потому что, когда в итоге отдавали землю тем, кто ее обрабатывал, нужно было решить проблему, как быть с лендлордами, которые легально этой землей владеют. Проблема в некотором отношении обратная.

Проблема компенсации может решаться по-разному. Нужно было, скажем, вводить компенсационный налог. Почему его нельзя было ввести сразу, в первой половине 90-х годов?

Во-первых, потому что не было еще достаточно разработанной системы правил для того, чтобы решать такие тонкие проблемы, как компенсационные налоги. Когда начинались залоговые аукционы, их авторы понимали, что они маленьким финансовым капиталистам за государственные деньги продают огромные промышленные комплексы — права в этом Счетная палата. Только давайте посмотрим, что бы было, не продай они эти комплексы. Там же зарплату не платили, скажем, в “Норильском никеле”, а директор государственного предприятия, я помню, по телевизору объяснял, что деньги из Лондона долго идут, с биржи металлов. Бред полный: как будто там на санях везут деньги из Лондона — это электронная операция, она занимает секунды.

Можно было продать и на открытых торгах. Но тогда “Норильским никелем” и вкусным “Юганскнефтегазом”, безусловно, владели бы иностранные компании. Ни у кого в стране не было сколько-нибудь значимых денег, чтобы конкурировать на открытых торгах. Поэтому была осуществлена вот такая операция, когда за государственные деньги мелким, по мировым понятиям, капиталистам продали большие промышленные комплексы, на которых они получили свои миллиарды. Дальше возникает вопрос: что с миллиардами-то делать? Миллиарды они в каком-то смысле получили в подарок, хотя и не без собственного участия и собственных усилий.

Поэтому один вариант — это компенсационный налог, когда говорят: “Пересчитываем. Теперь вы готовы платить — заплатите, а собственность остается вашей”. Это вариант, который применялся в Англии.

Другой вариант коренится в том, что они должны не столько государству, сколько различным группам населения. Отсюда та схема, которую мы разрабатывали летом 2003 года как программу под названием “Новый общественный договор”, — а эта программа разрабатывалась так называемой кризисной группой, куда входили три ведущие деловые организации: РСПП, “Деловая Россия”, “ОПОРА” — и гражданские организации под эгидой комиссии по правам человека при президенте России. Мы пришли к согласию, что главная проблема у большого бизнеса во взаимоотношениях не с главой государства, а с теми группами населения, права которых бизнес не признавал. Не права на собственность, а иные права.

Есть иллюзия того, что люди, не получившие собственность, страшно хотят ее получить. Это не совсем так, потому что люди довольно легко не только тогда, но и сейчас расстаются, скажем, со своими полученными некогда акциями. Кроме прав собственности есть права, которые не менее экономически ценны. От трудовых и социальных до потребительских и права на здоровую окружающую среду. Никакие из этих прав реально бизнесом не признавались, и мы видели проблему в том, чтобы совершить размен в признании прав, а деньги, которые действительно должны быть перенаправлены, направить не через государственный бюджет, где они как-то поразительным образом рассеиваются – сколько бы их ни собирали, а через специальные программы новой спонсорской деятельности под контролем, арбитражем со стороны гражданских организаций, как это было предложено большим бизнесом. Вот такого рода программы разрабатывались и обсуждались с властью, с прежним главой администрации нынешнего президента в том числе. В течение трех месяцев.

Окончилось все в Нижнем Новгороде 24 октября 2003 года. Как и предполагалось по договоренности с президентом, там мы должны были обсудить с министрами экономического и силового блока эту самую программу законопроектных работ, конвенций и так далее. Министры экономического блока обсуждали эту программу, а силовой блок нет, потому что представители силового блока знали то, что не знали остальные, — что Ходорковский на следующий день на пути с форума будет арестован и что кризис будет решен другим способом. И проблема компенсаций будет решена по-иному. И мы таким образом войдем не в горизонтальную структуру, а в иную структуру — в структуру вертикального контракта.

2004 год: Регенерация вертикального социального контракта

Я утверждаю, что в течение последнего года у нас идет интенсивная регенерация привычного для России гоббсовского договора. Я могу говорить о фактах. Ведь что есть главный признак такого рода контракта? Главный признак такого рода контракта есть то, что власть имеет возможность забрать права и перераспределить их. Забыли о “Юганскнефтегазе”, хотя сегодня все о нем говорят. Давайте посмотрим на другие права.

Что произошло в 2004 году? Например, у людей моего поколения забрали право на выбор накопительной пенсионной системы. Даже не спросили. Говорят: “Раньше выбирал, а теперь не будешь выбирать”. При этом, замечу, это вертикальный контракт, но все-таки контракт: компенсация была предложена, но меня не спросили, согласен ли я на нее. Было сказано: “Ну если там вкладываешь, мы тебе от государства чего-нибудь добавим. Вот мы придумали такую компенсацию”.

Но это мелочи по сравнению с монетизацией льгот, потому что там у людей забрали вполне ощутимые куски прав, которые реально не могут быть обеспечены в новой системе. Торопились очень сильно, и власть, вроде бы, чувствует себя в своем праве. И опять сказали: “Мы вам денег добавим. Мы права-то заберем, но денег добавим. Повысим где-нибудь что-нибудь, потому что все-таки конъюнктура очень благоприятная”.

Потом дело дошло до гражданских прав, до избирательных прав. Может быть, и не надо избирать губернаторов. Но меня лично не устраивает то, что у меня было право, а теперь его нет. Правда, опять предложили размен: “Губернаторов не будете избирать. Будете формировать общественную палату”. Я бы рассмотрел другой вариант. Может быть, надо сенаторов выбирать? Может, не надо избирать губернаторов — пусть будет единство исполнительной власти. Но сенаторов-то можно выбирать, можно? — “Нет, будем формировать общественную палату”.

Это явные признаки того, что вертикальный контракт работает. Заметим, что он работает ведь не только в действиях власти. Он работает в отношении групп населения к этим действиям. Нельзя же сказать, что за этот год страна встала на дыбы и абсолютно отказалась с этой властью жить и работать. Этого нет, этого не произошло.

Почему произошел этот поворот? Почему кризис, связанный с проблемой компенсации в 2003 году решился так, как он решился? Я снова возвращаюсь к схеме, о которой уже говорил, к модели МакГира—Уолсона, к модели распределительной демократии. Тогда не было слова “олигархия”: оно применялось к античности, но Александр Николаевич Привалов еще не придумал применить это слово к крупным финансовым тузам в России. Они говорили, что, да, нормальный путь этих захватнических групп заключается в том, что они обрастают промышленными активами, у них меняется мотивация и они требуют других правил. Но это происходит при одном условии... Точнее, весь этот процесс может сорваться, если появляются другие распределительные группы, которые прорываются к рычагам государственной власти, и процесс начинается сначала. То есть срыв, и “на дворе мочало — начинай сначала”.

В России произошло то, что могло произойти по модели МакГира—Уолсона — появились новые распределительные группы. Смотрите, как они сейчас, жадно чавкая, во все это ринулись. Мне кажется, что причины лежат в двух вещах.

Во-первых, дело в том, что у нас власть по конституции 1993 года устроена очень просто. Она так устроена, что в общем не обязательно длительно продвигаться, устанавливая контроль за различными ветвями власти; власть так устроена, что она во многом единоличная. Вышли на влияние на эту самую личность и, считайте, решили проблему доступа к пирогу.

А во-вторых, распределительные группы преобладали не только вверху, но и внизу. Это показывает история с социальными льготами. Ведь правы те, кто говорят, что реально льготами пользуются не те, кому они предназначены, что состоятельным удобнее пользоваться льготами для бедных, чем самим бедным, которым это сделать практически невозможно, — это тоже святая правда. Поэтому у нас вся история с монетизацией льгот — это замечательная история борьбы распределительных групп внизу, которые лишаются всего этого, с распределительными группами вверху. Скорость принятия социального взрывпакета можно объяснить только одним способом: нужно было быстро установить контроль за большими финансовыми потоками, вынуть их из одних рук и переместить в другие. Там очень большие финансовые потоки. Другого объяснения я не нахожу, почему нельзя было, несколько раз прогнав этот самый пакет, который депутаты не успели прочесть, его поправить, убрав хотя бы очевидные ошибки, которые не позволяют его реализовать. Цель была не в том, чтобы осуществить, а в том, чтобы перераспределить.

Что мы имеем на сегодняшний день — я подхожу к заключению своей лекции. Два признака характеризуют нынешнее состояние общественного договора в России.
Во-первых, проблема компенсаций решилась в пользу вертикального контракта.
Во-вторых, мы имеем еще одно отягчающее обстоятельство — доминирование перераспределительных групп. Так называемое рентоориентированное поведение, то есть стремление не создавать доходы, а перераспределять их.

Это наихудшие условия из возможных для экономического развития, поэтому как экономист я полагаю, что задача удвоения валового продукта у нас будет решаться не очень хорошо. Я напоминаю, что Россия по темпам ростам сейчас, в более или менее благополучной обстановке, занимает десятое место среди стран СНГ. И это при благоприятной нефтяной конъюнктуре.

Я считаю, что это нормально. При условиях, когда мы имеем вертикальный контракт и преобладание рентоориентированного, перераспределительного поведения.

Понимаете, здесь возможны варианты. Возможен вертикальный контракт, но при этом могут доминировать не перераспределительные группы. Что будет тогда? — Тоже не рай земной. Но тогда, например, возможна активная промышленная политика. Возможно, избирательная протекционистская политика. Однако в таких условиях, когда подобная политика проводится в условиях вертикального социального контракта, очень велика вероятность ошибки. Это показывает пример восточно-азиатских тигров. Иногда они крупно выигрывают, иногда крупно проигрывают, потому что там власть решает: “Все, движемся в эту сторону. Никого не слушаем, ни с кем не разговариваем”.

Очень характерен пример Сингапура. Сингапур применил самые старые методологии социального контракта, созданные в 80-е годы Джоном Роллсом, которые позволяют не разговаривать с группами интересов, а моделировать: представлять себе, как высказалась бы та или иная группа, если предложить ту или иную меру. Сингапур построил несколько программ социального контракта, основанных на моделировании. Почему на моделировании? — Потому что режим авторитарный, он не хочет ни с кем разговаривать. Только что-то не очень получается. Выясняется, что профессор, принадлежащий к среднему классу как-то неточно моделирует взгляды малограмотного подростка пятнадцати лет из неблагополучной семьи. Как-то не очень у него это получается, несмотря на наличие математических моделей. Поэтому многие страны, которые сделали скачок, перешли к реальным моделям социального контракта, как Ирландия, сделавшая скачок в последние десять лет. Там уже четыре социальных контракта подписывались между реальными группами интересов.

Итак, есть более благоприятный для развития вариант с авторитарным режимом но без перераспределительных групп, когда доминируют группы с производительными интересами. При этом высока вероятность ошибки, но даже там лучше условия для развития, чем в нашей ситуации.

Есть другой не очень благоприятный вариант, когда группы с перерапределительными интересами преобладают в условиях горизонтального контракта. Мы, вообще говоря, в 90-е годы жили в очень близкой ситуации. Это то, что называется “британская болезнь” (я упоминал ее во время прошлой лекции): при наличии всех демократических институтов хорошо организованные группы, конкурирующие между собой, пилят уменьшающийся пирог, как это было, например, с британским конгрессом тред-юнионов в 70-е годы. Это неблагоприятные условия для развития страны, но эта болезнь проходит — она как насморк. Тянется, тянется, тянется, а потом вдруг задышал. Это проходит, потому что распределительные группы либо сбиваются в достаточно большие коалиции, и перераспределять становится бессмысленно, либо они вытягивают на себя такой ресурс, с которым что-то надо делать, и появляются производительные интересы.

Я даже не говорю о наилучшем, с моей точки зрения, варианте, когда при горизонтальном контракте доминируют группы с производительными интересами. Не будем мечтать о малосбыточном. Я говорю о том, что мы попали в ту клеточку, где самые худшие условия для развития. По этому поводу я постоянно повторяю анекдот, который очень точно выражает ситуацию с возможностями нашего развития. Я хотел бы рассказать его и сейчас, прошу прощения у тех, кто его уже слышал.

Снежная королева подходит к Каю и говорит:
— Кай, что ты делаешь?
— Как, я из этих ледяных букв пытаюсь выложить слово “вечность”.
— Кай, а какие же буквы у тебя есть?
— “А”, “о”, “п” и “ж”.

Мы, решая сейчас задачу экономического развития, имеем вот такой набор букв. И что же делать? Как быть в этой ситуации? Я возвращаюсь к вопросу о гражданском обществе. Сейчас объясню, почему. Я ведь почти ничего не говорил о гражданском обществе на протяжении этого рассказа.


Източник: Полит.Ру 11 января 2005, през viperson.ru

Първия Български Бутон за споделяне

петък, 26 декември 2008 г.

Управителят на китайския суверенен фонд за финансовата криза - интервю

December 2008 Atlantic

In his first interview since the world financial crisis, Gao Xiqing, the man who oversees $200 billion of China’s $2 trillion in dollar holdings, explains why he’s betting against the dollar, praises American pragmatism, and wonders about enormous Wall Street paychecks. And he has a friendly piece of advice:
by James Fallows


“Be Nice to the Countries That Lend You Money”




Americans know that China has financed much of their nation’s public and private debt. During the presidential campaign, Barack Obama and John McCain generally agreed on the peril of borrowing so heavily from this one foreign source. For instance, in their final debate, McCain warned about the “$10 trillion debt we’re giving to our kids, a half a trillion dollars we owe China,” and Obama said, “Nothing is more important than us no longer borrowing $700billion or more from China and sending it to Saudi Arabia.” Their numbers on the debt differed, and both were way low. One year ago, when I wrote about China’s U.S. dollar holdings, the article was called “The $1.4 trillion Question.” When Barack Obama takes office, the figure will be well over $2 trillion. During the late stages of this year’s campaign, I had several chances to talk with the man who oversees many of China’s American holdings. He is Gao Xiqing, president of the China Investment Corporation, which manages “only” about $200billion of the country’s foreign assets but makes most of the high-visibility investments, like buying stakes in Blackstone and Morgan Stanley, as opposed to just holding Treasury notes. Gao, whom I mentioned in my article, would fit no American’s preexisting idea of a Communist Chinese official. He speaks accented but fully colloquial and very high-speed English. He has a law degree from Duke, which he earned in the 1980s after working as a lawyer and professor in China, and he was an associate in Richard Nixon’s former Wall Street law firm. His office, in one of the more tasteful new glass-walled high-rises in Beijing, itself seems less Chinese than internationally “fusion”-minded in its aesthetic and furnishings. Bonsai trees in large pots, elegant Japanese-looking arrangements of individual smooth stones on display shelves, Chinese and Western financial textbooks behind the desk, with a photo of Martin Luther King Jr. perched among the books. Two very large, very thin desktop monitors read out financial data from around the world. As we spoke, Western classical music played softly from a good sound system. Gao dressed and acted like a Silicon Valley moneyman rather than one from Wall Street—open-necked tattersall shirt, muted plaid jacket, dark slacks, scuffed walking shoes. Rimless glasses. His father was a Red Army officer who was on the Long March with Mao. As a teenager during the Cultural Revolution, Gao worked on a railroad-building gang and in an ammunition factory. He is 55, fit-looking, with crew-cut hair and a jokey demeanor rather than an air of sternness. His comments below are from our one on-the-record discussion, two weeks before the U.S. elections. As I transcribed his words, I realized that many will look more astringent on the page than they sounded when coming from him. In person, he seemed to be relying on shared experience in the United States—that is, his and mine—to entitle him to criticize the country the way its own people might. The conversation was entirely in English. Because Gao’s answers tended to be long, I am not presenting them in straight Q&A form but instead grouping his comments about his main recurring themes. Does America wonder who its new Chinese banking overlords might be? This is what one of the very most influential of them had to say about the world financial crisis, what is wrong with Wall Street, whether one still-poor country with tremendous internal needs could continue subsidizing a still-rich one, and how he thought America could adjust to its “realistic” place in the world. My point for the moment is to convey what it is like to hear from such a man, rather than to expand upon, challenge, or agree with his stated views.

.....

About the financial crisis of 2008, which eliminated hundreds of billions of dollars’ worth of savings that the Chinese government had extracted from its people, through deliberately suppressed consumption levels:

We are not quite at the bottom yet. Because we don’t really know what’s going to happen next. Everyone is saying, “Oh, look, the dollar is getting stronger!” [As it was when we spoke.] I say, that’s really temporary. It’s simply because a lot of people need to cash in, they need U.S. dollars in order to pay back their creditors. But after a short while, the dollar may be going down again. I’d like to bet on that!

The overall financial situation in the U.S. is changing, and that’s what we don’t know about. It’s going to be changed fundamentally in many ways.

Think about the way we’ve been living the past 30 years. Thirty years ago, the leverage of the investment banks was like 4-to-1, 5-to-1. Today, it’s 30-to-1. This is not just a change of numbers. This is a change of fundamental thinking.

People, especially Americans, started believing that they can live on other people’s money. And more and more so. First other people’s money in your own country. And then the savings rate comes down, and you start living on other people’s money from outside. At first it was the Japanese. Now the Chinese and the Middle Easterners.

We—the Chinese, the Middle Easterners, the Japanese—we can see this too. Okay, we’d love to support you guys—if it’s sustainable. But if it’s not, why should we be doing this? After we are gone, you cannot just go to the moon to get more money. So, forget it. Let’s change the way of living. [By which he meant: less debt, lower rewards for financial wizardry, more attention to the “real economy,” etc.]

.....
About stock market derivatives and their role as source of evil:

If you look at every one of these [derivative] products, they make sense. But in aggregate, they are bullshit. They are crap. They serve to cheat people.

I was predicting this many years ago. In 1999 or 2000, I gave a talk to the State Council [China’s main ruling body], with Premier Zhu Rongji. They wanted me to explain about capital markets and how they worked. These were all ministers and mostly not from a financial background. So I wondered, How do I explain derivatives?, and I used the model of mirrors.

First of all, you have this book to sell. [He picks up a leather-bound book.] This is worth something, because of all the labor and so on you put in it. But then someone says, “I don’t have to sell the book itself! I have a mirror, and I can sell the mirror image of the book!” Okay. That’s a stock certificate. And then someone else says, “I have another mirror—I can sell a mirror image of that mirror.” Derivatives. That’s fine too, for a while. Then you have 10,000 mirrors, and the image is almost perfect. People start to believe that these mirrors are almost the real thing. But at some point, the image is interrupted. And all the rest will go.

When I told the State Council about the mirrors, they all started laughing. “How can you sell a mirror image! Won’t there be distortion?” But this is what happened with the American economy, and it will be a long and painful process to come down.

I think we should do an overhaul and say, “Let’s get rid of 90 percent of the derivatives.” Of course, that’s going to be very unpopular, because many people will lose jobs.

.....

About Wall Street jobs, wealth, and the cultural distortion of America:

I have to say it: you have to do something about pay in the financial system. People in this field have way too much money. And this is not right.

When I graduated from Duke [in 1986], as a first-year lawyer, I got $60,000. I thought it was astronomical! I was making somewhere a bit more than $80,000 when I came back to China in 1988. And that first month’s salary I got in China, on a little slip of paper, was 59 yuan. A few dollars! With a few yuan deducted for my rent and my water bill. I laughed when I saw it: 59 yuan!

The thing is, we are working as hard as, if not harder than, those people. And we’re not stupid. Today those people fresh out of law school would get $130,000, or $150,000. It doesn’t sound right.

Individually, everyone needs to be compensated. But collectively, this directs the resources of the country. It distorts the talents of the country. The best and brightest minds go to lawyering, go to M.B.A.s. And that affects our country, too! Many of the brightest youngsters come to me and say, “Okay, I want to go to the U.S. and get into business school, or law school.” I say, “Why? Why not science and engineering?” They say, “Look at some of my primary-school classmates. Their IQ is half of mine, but they’re in finance and now they’re making all this money.” So you have all these clever people going into financial engineering, where they come up with all these complicated products to sell to people.

.....

About the $700 billion U.S. financial-rescue plan enacted in October:

Finally, after months and months of struggling with your own ideology, with your own pride, your self-right-eousness … finally [the U.S. applied] one of the great gifts of Americans, which is that you’re pragmatic. Now our people are joking that we look at the U.S. and see “socialism with American characteristics.” [The Chinese term for its mainly capitalist market-opening of the last 30 years is “socialism with Chinese characteristics.”]

It is joking, and many people are saying: “No, Americans still believe in free capitalism and they think this is just a hiccup.” This is like our great leader Deng Xiaoping, who said that it doesn’t matter if the cat is white or black, as long as it catches the mouse. It doesn’t matter what we call this. It’s pragmatic.

With so much of China’s money at stake, did U.S. officials consult the Chinese about the rescue plan?

Not directly. We were talking to people there, and they were hoping that we would be supportive by not pulling out our money. We know that by pulling out money, we’re not serving anyone’s good. Including ourselves. [This is the famous modern “balance of financial terror.” If Chinese officials started pulling assets out of the U.S. and touched off a run on the dollar, their vast remaining dollar holdings would plummet in value.] So we’re trying to help, at least by not aggravating the problem.

But I think at the end of the day, the American government needs to talk with people and say: “Why don’t we get together and think about this? If China has $2 trillion, Japan has almost $2 trillion, and Russia has some, and all the others, then—let’s throw away the ideological differences and think about what’s good for everyone.” We can get all the relevant people together and think up what people are calling a second Bretton Woods system, like the first Bretton Woods convention did.

.....

On what might make the Chinese government start taking its dollars out of America (I began the question by saying that China would hurt itself by pulling out dollar assets—at which he interjected, “in the short term”—and then asked about the long-term view):

Today when we look at all the markets, the U.S. still is probably the most viable, the most predictable. I was trained as a lawyer, and predictability is always very important for me.

We have a PR department, which collects all the comments about us, from Chinese newspapers and the Web. Every night, I try to pick a time when I’m in a relatively good mood to read it, because most of the comments are very critical of us. Recently we increased our holdings in Blackstone a little bit. Now we’re increasing a little bit our holdings in Morgan Stanley, so as not to be diluted by the Japanese. People here hate it. They come out and say, “Why the hell are you trying to save those people? You are the representative of the poor people eating porridge, and you’re saving people eating shark fins!” It’s always that sort of thing.

.....

And how should Americans feel about the growing Chinese presence in their economy? Isn’t it natural for them to worry that China will keep increasing its stake in American debt and assets—or that China won’t, essentially cutting America off?

I can understand why Americans might feel that way. But, talking with my lawyer head once again, it’s not relevant to discuss how Americans “should” think. We should discuss how Americans might think.

This concern is not really about China itself. It could be any country. It could be Japan, or Germany. This generation of Americans is so used to your supremacy. Your being treated nicely by everyone. It hurts to think, Okay, now we have to be on equal footing to other people. “On equal footing” would necessarily mean that sometimes you have to stoop to appear to be humble to other people.

And you can’t think as a soldier. You put yourself at the enemy end of everyone. I grew up during the Cultural Revolution, when people really treated other people like enemies. I grew up in an environment where our friends, our relatives, people I called Uncle or Auntie, could turn around and put a nasty face to me as a small child. One time, Vladimir Lenin told Gorky, after reading Gorky’s autobiography, “Oh my god! You could have become a very nasty person!” Those are exactly the words one of my dear professors told me after hearing what I went through.

But over the years, I believe I learned to be humble. To treat other people nicely. I learned that, from a social point of view, no matter how lowly statured a person you are talking to, as a person, they are the same human being as you are. You have to respect them. You have to apologize if you inadvertently hurt them. And often you have to go out of your way to be nice to them, because they will not like you simply because of the difference in social structure.

Americans are not sensitive in that regard. I mean, as a whole. The simple truth today is that your economy is built on the global economy. And it’s built on the support, the gratuitous support, of a lot of countries. So why don’t you come over and … I won’t say kowtow [with a laugh], but at least, be nice to the countries that lend you money.

Talk to the Chinese! Talk to the Middle Easterners! And pull your troops back! Take the troops back, demobilize many of the troops, so that you can save some money rather than spending $2 billion every day on them. And then tell your people that you need to save, and come out with a long-term, sustainable financial policy.

.....
Although Gao has frequently mentioned Chairman Mao’s maxim—“Go with the Republicans. They’re predictable!”—he obviously was hoping for a “change” agenda under the Democrats:

The current conditions can’t go on. It is time for the new government, under Obama or even McCain, to really tell people: “Look, this is wartime, this is about the survival of our nation. It’s not about our supremacy in the world. Let’s not even talk about that any more. Let’s get down to the very basics of our livelihood.”

I have great admiration of American people. Creative, hard-working, trusting, and freedom-loving. But you have to have someone to tell you the truth. And then, start realizing it. And if you do it, just like what you did in the Second World War, then you’ll be great again!

If that happens, then of course—American power would still be there for at least as long as I am living. But many people are betting on the other side.

Източник: The Atlantic

Първия Български Бутон за споделяне

Макроикономически тенденции и перспективи пред валутния борд в България


Макроикономически тенденции и перспективи пред валутния борд в България


Радослав Райков


От началото на 2004 година насам дефицитът по търговския баланс и текущата сметка бързо претърпяха съществени изменения, като наближиха стойности, които много от анализаторите приемат като рискови. Дефицитът по търговския баланс през декември 2006 г. нарасна до рекордните 1.5 милиарда лева месечно, а дефицитът по текущата сметка наближи 17 на сто от БВП – стойност, далеч надхвърляща консервативните препоръки на МВФ за граница от 5 на сто.

Същевременно чуждите инвестиции у нас продължиха да растат, в значителна част покривайки дефицита по текущата сметка и дори реализирайки нетен приток на чужда валута в страната.

При специфичните условия на валутен борд, изискващи поддръжката на определен валутен резерв, тази ситуация естествено поражда въпроса до каква степен отрицателният търговски баланс създава условия за макроикономическа дестабилизация. Рисковете идват главно от две направления – възможен ликвиден риск на БНБ при бърз отлив на валута от страната, водещ до невъзможност да се поддържа паричният съвет, и макроикономически риск при този отлив да се свие паричната маса в страната, причинявайки спад в икономическия ръст. В настоящия материал ще се съсредоточим главно върху заплахите от ликвиден риск, с оглед по-подробно изясняване на перспективите за стабилност на валутния борд у нас.


1. Еволюция на основните макроикономически показатели

Графика 1 илюстрира развитието на някои основни показатели от платежния баланс на България от 2000 година насам. Ключов показател за нетното изтичане на активи в чужда валута от БНБ е общият платежен баланс на страната, който се състои от сумата от салдата по текущата, капиталовата и финансовата сметка на платежния баланс. Текущата сметка на България от много години вече е отрицателна, а както показва фигурата, това се дължи най-вече на големите отрицателни салда по търговския баланс, т.е. на голямата разлика между износа и вноса. В последните няколко години (от 2004 година насам) обаче търговският баланс прояви допълнителна тенденция към бързо влошаване, като повлече след себе си и баланса по текущата сметка. Същевременно обаче това бе придружено и от нарастващи излишъци по финансовата сметка, които оставиха нетния платежен баланс близко до равновесното положение, макар и със значително увеличена дисперсия след 2004 година (Графика 2). Графиката още показва, че ако филтрираме високочестотните колебания в платежния баланс, през последните 3 години той дори показва тенденция на покачване в положителни стойности и нетен приток на валута към страната, съответстващ на покачване на валутните резерви на БНБ. От тази гледна точка, развитието на платежния баланс само по себе си не само че не буди основания за съмнение в стабилността на борда, а може да се разглежда дори като положително събитие в негова полза. Рискът иде от другаде и се корени в несигурността дали излишъкът по финансовата сметка ще продължи да еволюира както досега, т.е. компенсирайки голямото отрицателно салдо по търговския баланс на текущата сметка. Както показва Графика 3, в основата на излишъците по финансовата сметка са преките нетни чужди инвестиции (макар и от началото на 2007 година други типове инвестиции като портфейлните инвестиции да заемат нарастващ дял). Инвестициите на чужди фирми у нас, придобиващи мажоритарни дялове в наши предприятия или закупуващи инвестиционни стоки за строителство на заводи и производствени мощности у нас, се отразяват именно като излишъци по финансовата сметка, които водят до приток на чужда валута и компенсират отлива, причинен от отрицателния търговски баланс.

Това обаче означава също и че при хипотетичен срив в доверието на чуждите инвеститори, един спад на чуждите инвестиции вече има потенциала да оголи некомпенсиран търговски дефицит от порядъка на 18 на сто от БВП, който ще се пренесе директно в платежния баланс с последващ отлив на чужда валута от БНБ. Ако вземем за пример някоя от пиковите стойности на текущата сметка, например от декември 2006 г., и приемем, че в този месец преките инвестиции спаднат на нула, отливът на чужда валута от БНБ би могъл да достигне стойности от порядъка на 0.75 милиарда евро месечно, което води до очевидни въпроси за ликвидността. Макар и валутният резерв на БНБ според правилата на борда да обезпечава паричната маса левове с известен излишък, не всички чужди активи на борда са високоликвидни, тъй като голяма част от тях са инвестирани в ценни книжа с различен матуритет. Така, при възникване на внезапен дисбаланс между финансовата и текущата сметка, потенциално може да се създаде ситуация, при която БНБ да не е в състояние да обслужи веднага рязко възникналото търсене на евро, макар и да има необходимите средства по активите си. Това би довело до невъзможност да се поддържа системата на валутен борд, тъй като според Закона за БНБ една от функциите на борда е да обменя валута неограничено. Именно в това се състои същината на ликвидния риск, който ще разгледаме тук.
Същевременно трябва да отбележим и че БНБ активно управлява портфейла на валутните си резерви, като взема под внимание този риск и преразпределя инвестициите в ценни книжа и кеш според виждането си за обстановката. Имайки предвид това, по-долу ще разгледаме доколко е вероятен такъв сценарий за неликвидност. За да разберем обаче ефекта му върху валутния борд, преди това кратко ще се спрем върху неговото устройство.


2. Специфика и особености на валутния борд в България

През юли 1997 г. у нас изпълнението на монетарните функции на БНБ бе поето от т.нар. паричен съвет (също наричан валутен борд) – особен вид монетарен режим с парична политика, която прави невъзможно използването на централната банка като кредитор от последна инстанция и елиминира възможността за инфлационното финансиране на фискалния дефицит. За да бъдат разбрани възможните ефекти на дефицита по текущата сметка върху макроикономическата стабилност в страната, налага се накратко да се спрем върху функционирането на валутния борд.

Класическият валутен борд изисква натрупването на определен валутен резерв, с който се обезпечава местната валута в обръщение, и въвежда фиксиран обменен курс спрямо резервната валута. По този начин централната банка вече не може да следва самостоятелна парична политика, независима от тази на банката емитент на резервната валута, и местната монетарна политика на практика се свежда до движение на паричната маса в левове, повтарящо движението (нарастване или намаляване) на натрупания валутен резерв с приблизително същите темпове. Така основните черти на класическия валутен борд могат да се резюмират в 4 точки:

• Обезпечаването на местната валута с резервна чужда валута.
• Наличие на строго фиксиран курс спрямо валутата, избрана за резервна.
• Забрана със закон на централната банка да служи като кредитор от последна инстанция, която елиминира възможността местната централна банка да осребрява ценни книжа, емитирани от правителството с нова парична емисия, или да рефинансира търговските банки чрез сконтови заеми.
• Осъществяване на банковия надзор от институция, различна от централната банка, за да се избегне потенциален конфликт на интереси.

Казано на интуитивно равнище, този механизъм позволява стабилността на резервната валута постепенно да се предаде на местната, като същевременно укрепи доверието в нея.

Същевременно българският валутен борд се отличава от класическия модел по някои параметри, при това в значителна степен, така че не може да бъде приет за валутен борд в чист вид.

С оглед на кризата в платежоспособността на търговските банки, предхождаща приемането на борда, при създаването му е намерено за уместно да се проведат допълнителни мерки за укрепване на доверието в него. Затова създателите на борда предвиждат възможността с чужда валута да се обезпечат не само банкнотите в обръщение, но и част от депозитите в търговските банки. Това е осъществено чрез въвеждането на изискване за поддръжка на задължителни минимални резерви (ЗМР), които те депозират в БНБ. С оглед на вече създадената надзорна инфраструктура, решено е също БНБ да поеме и финансовия надзор над търговските банки, макар че това също е нетипично за системата на чист валутен борд.

Отново с цел повишаване на доверието, възможността БНБ да влезе в ролята на кредитор от последна инстанция е запазена, но в много строго ограничен вид, така че да не може да застраши финансовата стабилност с инфлационно рефинансиране. Освен това БНБ остава фискален агент и депозитар по финансовите операции на правителството, така че то да може да провежда своите разплащания по събиране на данъци, изплащане на заплати и др. чрез БНБ – отново нещо нетипично за системата на валутен борд. Това налага обезпечаването и на правителствения депозит в БНБ с резервна валута, поради което той също присъства като пасив в баланса на управление „Емисионно”. На практика обаче Министерство на финансите се стреми да поддържа сравнително постоянна сума по паричния влог в БНБ, с което избягва намеса в паричното предлагане, както ще видим по-долу.

С оглед на изброените особености, разликите на българския валутен борд спрямо класическия могат да се изброят в следните 5 точки:

• С резервна валута са обезпечени не само банкнотите (монетите) в обръщение, но и част от депозитите на търговските банки, както и правителственият депозит.
• Макар и в силно ограничен вид, запазена е донякъде възможността за кредитиране от последна инстанция, главно като средство за укрепване на доверието, че системен риск няма да бъде допуснат.
• В отлика от общоприетия валутен борд, БНБ осъществява финансовия надзор над търговските банки.
• Наличието на правителствен депозит в пасивите на БНБ индиректно дава възможност на МФ да влияе на паричната маса чрез провеждане на каква да е операция, променяща размера на правителствения депозит.
• Тъй като резервите на търговските банки, както и правителственият депозит включват сметки не само в български лева, но и в различни чужди валути, покритието в резервна чужда валута по построение използва повече от една резервна валута, или по-точно казано, кошница от резервни валути. Това също е отлика от стандартния борд.

Някои автори разглеждат наличието на правителствен депозит като противоречие с правилата на борда, защото в известен смисъл позволява дискреционна промяна на паричната маса. При все това, прагматично погледнато, този въпрос сякаш бе решен от практиката, която показа, че валутният борд у нас може да постигне стабилизация и при тези условия. Практическата политика на МФ за поддържането на приблизително постоянно салдо по този депозит осигури възможност валутният борд да оперира както е предвидено, без правителството да се намесва в паричната политика.

Административно бордът е поделен на управление „Емисионно” и управление „Банково”. Ключови за разбирането на работата на борда са операциите на управление „Емисионно”, което извършва всички операции, свързани с емитирането на български левове и осигуряване на неограничената им обмяна с резервна валута с населението, правителството и търговските банки. Тези операции могат да се обобщят в баланс със следните позиции: активи в чужда валута (FX) и пасиви, състоящи се от:

• Левове извън банките С
• Резерви R на търговски банки, депозирани в БНБ
• Правителствен депозит G
• Депозит B на управление „Банково” в управление „Емисионно” за изравняване на баланса, състоящ се от разликата между активите FX и сумата от пасивите C+R+G, което дава просто излишъка или преосигуряването на БНБ с чужда валута свръх необходимото.

Паричната база, състояща се от левовете в обръщение плюс високоликвидните банкови резерви, може да се изрази като M = C + R.

Балансът се измерва в лева (и двете колони) и има следния обобщен вид:


Активи Пасиви
FX C
R
G
B

При операции на обмяна на резервна валута с лева икономическите агенти купуват валута от БНБ, което понижава FX. Същевременно те предават на БНБ своите левове, което ги извежда от обръщение и намалява С или R. По този начин паричната маса С+R намалява с толкова, колкото и FX, и балансът на управление „Емисионно” се запазва. Така от баланса на управление „Емисионно” лесно могат да се определят факторите, влияещи на паричното обръщение при условията на валутен борд:

M = FX – G – B,

Това основно уравнение показва, че при равни други условия промяната на валутните резерви при коя да е операция, която се отчита в активите и пасивите едновременно (например при купуване на евро срещу лева, за да се осъществи внос от чужда държава), води до промяна на паричната маса в страната в същата посока и количество. Съществуват обаче и други операции, които понижават само активите или само пасивите. Такива операции са: събирането на комисиона при обмяна (какъвто БНБ има право да начисли в обем под 0.5 на сто) или пък оперативни разходи на БНБ. Такива едностранни операции обаче имат толкова малък дял в общия баланс на управление „Емисионно”, че на практика може се каже, че паричната база в страната повтаря почти точно движението на валутния резерв в БНБ, което се вижда от движението на сумата С+М на Графика 4. (По-подробно работата на борда е описана в: Добрев, Д. „Паричният съвет в България: устройство, особености и управление на валутния резерв”, дискусионен материал на БНБ от юни 2000 г.)

Графика 5 от своя страна показва разпределението на различните активи, които влизат във FX. Както вече упоменахме, една част от валутния резерв на управление „Емисионно” е инвестирана в ценни книжа, които имат по-висока доходност от по-ликвидната, но и по-нискодоходна кешова позиция. Друга част от активите се съхранява под формата на монетарно злато, което също може да бъде високоликвидно, ако при нужда се обмени за резервна валута. В крайна сметка, при определяне на портфейла БНБ решава класическа задача по управление на риска, като отчита очакванията си за това каква ликвидност ще й бъде необходима в бъдеще. Следва да се отбележи обаче, че тъй като инвестиционният модел на БНБ не се обявява публично, точната реакция на банката не е известна. При все това за целите на настоящия анализ е разумно да приемем, че ако БНБ наблюдава значително търсене на ликвидни средства в кратък период от време, тя неминуемо ще предприеме мерки за диверсификация на портфейла си в посока по-ликвидни активи, макар и количествените параметри на реакцията й да не са известни с точност. Тук следва да отбележим, че при ликвиден пик от сорта на описания в първа част съществува възможността дори дългосрочните ценни книжа от актива да бъдат обменени, макар и с известна загуба за сметка на излишъка чужда валута В, без това да дестабилизира борда. Поради несигурността за реакцията на БНБ обаче в този анализ ще приемем, че ликвидните позиции на БНБ се изчерпват с наличната чужда валута в кеш плюс (евентуално) активите в монетарно злато към последната известна дата, април 2007 г.; така развитият тук анализ ще съответства по-скоро на възможността за най-лош сценарий за валутния борд.

3. Два сценария

При еволюцията на платежния баланс с отчитане на функционирането на борда, възможни са два сценария на проблеми с ликвидността: краткосрочен и дългосрочен, при всеки от които икономиката ще реагира различно. Преди да разгледаме двата сценария, следва да упоменем също, че допусканите тук изменения моделират една силно негативна, но не хаотична ситуация. С други думи, както при всеки количествен анализ, приемаме, че бъдещото поведение на системата, макар и някои от променливите да приемат крайни стойности, се поддава на някакво прогнозиране и не се базира на фундаментално нови и непрогнозируеми основи.

Ключовата разлика между краткосрочния и дългосрочния сценарий се корени в реакцията на макроикономическите променливи към приложения шок. В частност, в краткосрочен план нито търговският баланс (вносът и износът), нито БВП „имат време” да реагират на приложения шок спрямо чуждите инвестиции, така че месечните им стойности към момента на шока могат да се моделират поотделно, преди шокът да се е разпространил през системата.

В ярък контраст е поведението на системата в дългосрочен план, където за всяко свиване на валутните активи уравнението за паричната маса задава точен темп на свиване и на левовата маса, което засяга и ръста на БВП. При положение че паричният шок има време да засегне БВП (изоставането на реакцията на БВП спрямо паричната маса се приема около 3 месеца), картината се променя коренно, защото свиването на БВП води до свиване и на потреблението за вносни стоки, което автоматично коригира търговския баланс и намалява ликвидния натиск върху валутния борд. Следователно, ако валутният борд е достатъчно ликвиден, за да посрещне един краткосрочен шок, последващото значително монетарно свиване автоматично облекчава ликвидния натиск върху БНБ и намалява ликвидния риск по-нататък. Ако след първичния шок салдото по платежния баланс продължава да е отрицателно, механиката на борда причинява ново свиване на паричната маса и нов спад в БВП и вноса, с последваща нова корекция на платежния баланс до постигане на равновесието му. Редица чужди автори (например Ханке и Шулер, 1994) посочват, че системата на валутен борд има свойството да балансира текущата сметка, стига търговският дисбаланс да се е проявил като неравновесие и в платежния баланс.

Следователно, при условията на валутен борд, всеки дългосрочен сценарий за бавно нетно изтичане на значими количества валута от резерва (т.е. за продължително неравновесие в платежния баланс) е несъстоятелен.
Поради това дългосрочният сценарий за спад в инвестициите (или некомпенсирана разлика между текущата и финансовата сметка) може да представлява заплаха за борда само доколкото в процеса на изравняване на платежния баланс салдото му няма веднага да достигне до нула, а ще натрупа някаква инерция, докато БВП и текущата сметка достигнат равновесие. Но на практика това ни доближава достатъчно до краткосрочния сценарий, който ще разгледаме тук и към който ще се придържаме. В частност, самата механика на валутния борд позволява да отхвърлим прогнозите на някои анализатори за нешоково, но бавно и продължително изтичане на активи от БНБ в продължение на дълги периоди от време, което да застраши борда.

А. Краткосрочен сценарий

Ще разгледаме примерен краткосрочен сценарий, който разиграва рязък спад на нетните чужди инвестиции и цялата финансова сметка до нула за период от 3 месеца при запазване на текущите стойности на търговския баланс и текущата сметка. Такъв вариант е доста краен, тъй като изисква спад от порядъка на 500 млн. – 1 млрд. лева в месечните инвестиции, но е в съответствие с приетата логика на „най-лош сценарий”, която следваме.

Както уточнихме по-горе, приемаме, че за такъв кратък период БВП не може да реагира значимо и да потуши дефицита в платежния баланс. Приемаме също, че месечната стойност на текущата сметка се е задържала на -1.5 милиарда лева – най-ниската, наблюдавана досега; приемаме също, че това салдо се пренася директно в платежния баланс (т.е. финансовата сметка е паднала до нула), макар че на практика най-ниската наблюдавана досега месечна стойност на платежния баланс е -1 млрд. лв.; така нашият „най-лош” сценарий е с близо 1/3 по-лош от най-песимистичната месечна стойност на платежния баланс, наблюдавана някога у нас, при това удължена в продължение на 3 месеца. По този начин ние изкуствено залагаме тримесечен дефицит в платежния баланс от -4.5 милиарда лева, което съответства на 33 на сто от тримесечния БВП за 2006:Q4 или 39 на сто от БВП за 2007:Q1.

Правим това, за да подчертаем, че краткосрочният сценарий, който разиграваме, е толкова лош, че е крайно невероятен и ако валутният борд го издържи, той вероятно ще издържи и всеки друг краткосрочен сценарий, който може да се развие на практика.

Оттук в изложението първо ще преценим грубо каква е вероятността за такъв сценарий, а после ще се спрем на ефекта му върху валутния борд. Да се илюстрира вероятността за такава криза, е възможно, като се използва съвместното разпределение на търговския баланс и чуждите инвестиции.

Таблица 1 дава съвместното разпределение на текущата и финансовата сметка за два периода: 2000-2007 и 2004-2007 година, когато текущата сметка стремително нарасна. Поради малкия размер на извадката сме групирали стойностите на финансовата и на текущата сметка само в две категории: по-големи и по-малки от нула, като искаме да си съставим представа за вероятността и двете да паднат под нула едновременно.

Както се вижда от таблицата, за периода от 2000 година насам в тази категория попадат само 7 от 88 наблюдения, а от 2004 година насам – 2 от 40, което отговаря на месечни вероятности съответно от 0.08 и 0.05. Макар и неточно (поради силно ограничения брой наблюдения в извадката), това позволява да си съставим ориентировъчно впечатление за магнитуда на риска. Ако приемем, че в краткосрочен план тези съвместни разпределения са независими, тримесечната вероятност за съвместно отрицателно салдо може да се изчисли като произведението от три месечни вероятности, с уговорката, че това е приблизително. Тримесечните вероятности са посочени в Таблица 1.

От таблицата се вижда, че получените така вероятности за периодите 2000-2007 и 2004-2007 година са съответно 0.0005 и 0.0012. Дори да приемем, че допускането за независимост е въвело грешка в изчислението от порядъка на 10 пъти, пак ще получим пренебрежимо малката тримесечна вероятност от 1 на сто, което говори, че дори при най-груби сметки става въпрос за събитие, което е твърде малко вероятно

Като отчетем и че в горния сценарий ние ще разиграваме тримесечно салдо по платежния баланс не просто в категорията „по-малко от нула”, а при една крайна стойност от -4.5 милиарда лева за тримесечие, се вижда, че такова събитие е още по-малко вероятно.

И така, на какво дължим този резултат?

Както отбелязахме по-горе, макар и търговският баланс и инвестициите да варират твърде значимо, вариацията им не е независима. В частност, когато търговският баланс се понижи, финансовата сметка проявява тенденция към покачване, защото вносът на някои инвестиционни стоки се отбелязва едновременно като внос и като чужда инвестиция. Тъй като българската икономика активно нараства и привлича чужди инвестиции в голям за страната ни обем, корелацията между двете салда е значима. От чисто емпирична гледна точка тогава възниква въпросът: как и в каква степен тези величини са свързани количествено и можем ли да очакваме, че при спад в чуждите инвестиции ще спадне и нетният внос? В частност, можем ли да очакваме, че при такъв сценарий салдото на платежния баланс ще се запази близко до неутралното?

Емпиричното разпределение, което разгледахме, дава основание да се предположи, че ковариацията на търговския баланс и финансовата сметка е съществена и трябва да се разгледа подробно. В частност, ще разгледаме с колко се покачва финансовата сметка за единица увеличение на дефицита по търговския баланс. Тъй като описаният по-горе механизъм на отразяване на инвестициите предполага отразяването на някои стоки и по двете сметки (със знак минус по текущата и със знак плюс по финансовата), отговорът на този въпрос предполага преценката на една по-скоро счетоводна, отколкото теоретична зависимост и от интерес е точният количествен параметър, който я определя.

С други думи, ако, за да обясним вариациите на вноса, износа и финансовата сметка, е необходим подходящо калибриран теоретичен модел, то за да си отговорим емпирично на въпроса „Какъв дял от нетния внос се появява и в търговския баланс, и по финансовата сметка?”, такъв модел не е необходим и преценката може да се извърши атеоретично с един обикновен регресионен анализ.

Ще разгледаме регресия на салдото по финансовата сметка, отразяващо преките чужди, портфейлните и други инвестиции на чужденци у нас, върху салдото по търговския баланс, формирано от разликата между вноса и износа. Понеже се интересуваме от счетоводна зависимост, запазваме данните в номинално изражение.

Тъй като боравим с времеви процеси, следва да се извърши проверка до каква степен матрицата на кодисперсиите на смущенията Е[εε’] се отличава от тази на единичния оператор чрез проява на автокорелация или нееднаква дисперсия (хетероскедастика).

Критерият за хетероскедастика на Бреуш-Пейгън отхвърля хипотезата за еднаква дисперсия на смущенията при χ2 = 4.23 и значимост 4%, а критерият за автокорелация на Бреуш-Годфри потвърждава значимо наличие на автокорелация при лагове (изоставания) от трети ред при 10% p-value и незначимо от четвърти и пети ред. При тези условия методът за най-малки квадрати е средностатистически и асимптотно точен (unbiased and consistent), но с невярна дисперсия на стандартните грешки, затова е неприложим за проверка на хипотези. Вместо него използваме регресия на Нюи-Уест с устойчиво изчисление на стандартната грешка (Newey-West HAC estimator). За да се уверим, че и двете анализирани серии не съдържат стохастичен тренд, който би обезсмислил резултата (т.нар. spurious regressions на Granger-Newbold), налага се още една проверка за наличие на стохастичен тренд, за която прилагаме подобрения критерий на Дики-Фулър. Критерият отхвърля хипотезата за стохастичен тренд при финансовата сметка със стойност Z= -8.46 (<1% p-value) и при търговския баланс със стойност Z= -5.86 (<1% p-value). При това положение регресията на Нюи-Уест е правилният изчислителен метод и резултатите от него са дадени в Таблица 2. За сравнение са дадени и резултати, използващи сумата от салдото по финансовата и капиталовата сметка като зависима променлива. От резултата се вижда, че наблюдаваната в графиките връзка между търговския баланс и салдото по текущата сметка не е само повърхностна. Коефициентът пред търговския баланс е - 1.0099, което показва, че за всеки лев увеличение на търговския дефицит финансовата сметка нараства с 1.0099 лева, като обяснената вариация R2 е 35%. На практика константата в регресията не е статистически значима, а регресионният коефициент е изключително близък до единицата. За да потвърдим това, извършената проверка на хипотеза показва, че стойността -1.0099 е статистически неотличима от -1. В частност, стандартният F-критерий не може да отхвърли хипотезата за равенство при вероятност (p-value) 0.94. Алтернативната регресия за сумата от финансовата и капиталовата сметка дава аналогични резултати с коефициент -1.046, който също е статистически неотличим от -1, този път с вероятност 0.72 и отново незначима константа. Полученият резултат е интересен по няколко причини. Първо, той дава количествено измерение на емпиричната ковариация между търговския баланс и финансовата сметка, което много точно съвпада с интуицията на анализаторите, твърдящи, че салдата по търговския баланс и финансовата сметка се обуславят взаимно. Второ, стойността на получения коефициент показва, че търговският баланс изявява тенденция към средностатистически баланс с финансовата сметка, при това с изненадващо голяма точност. Ако коефициентът значимо се различаваше от единицата, това би означавало дългосрочна тенденция към неравновесие на платежния баланс. При тази си стойност обаче той потвърждава числения аспект на интуицията за едновременно отчитане на инвестициите като внос. И накрая, макар и получените стойности да са чисто емпирични, те дават представа защо в предишното разглеждане получихме толкова ниски вероятности за криза. Това се дължи на голямата ковариация на двете величини, които варират заедно и в точно противоположни посоки. Горните разглеждания дават основание да се предположи, че при получения коефициент от -1 е принципно възможно наблюдаваният дефицит по търговския баланс да отразява в голяма степен ефекта на чуждите инвестиции. Ако подобна хипотеза е вярна, това би означавало, че вносът на стоки, движен от местното търсене (а не от чужденци, които инвестират у нас), е възможно да е балансиран или близко до балансиран, а това, което наблюдаваме по текущата и финансова сметка, да не е нищо повече от счетоводен ефект без последствия за икономиката. Тъй като подобен въпрос не може да бъде решен без много по-детайлно разглеждане на структурата на вноса и износа, което надхвърля обхвата на това изследване, тук ще се задоволим с наблюдението, че каквито и да са причините за това явление, то внася успокоение с факта, че салдата по търговския баланс и финансовата сметка проявяват много висока степен на корелация, като намаляват силно вероятността от възникване на трайни отклонения в платежния баланс. Сега нека да се спрем върху ефекта на една краткосрочна тримесечна криза върху ликвидността на валутния борд. Както вече установихме, вероятността за такава криза е минимална, но все пак е илюстративно да се разгледат възможните й ефекти върху ликвидността. Наличните ликвидни активи на БНБ са изобразени в Графика 4. Към април 2007 г., последната дата, за която има данни, наличната кешова валута на БНБ наброява 4.620 милиарда лева, или 2.36 милиарда евро. Дори дефицитът в платежния баланс да се задържи на -1.5 млрд. лв. в продължение на 3 месеца (което, както видяхме, е твърде малко вероятно), проста сметка показва, че кешовата позиция на БНБ е достатъчна, за да финансира този дефицит в продължение на 3.08 месеца, без дори да прибегне до каквото и да е преструктуриране на портфейла ценни книжа или използване на монетарно злато. На практика може да се очаква ценните книжа с матуритет 3 месеца да матурират, което ще освободи допълнително количество валута. Остава и неизползваният дотук резерв монетарно злато от около 1.2 милиарда лева, част от който при нужда може да се обмени в резервна валута, така че при използването му финансирането на дефицита може да се удължи до 4 месеца без преструктуриране на портфейла ценни книжа. За 4 месеца обаче БНБ вече има достатъчно време да преструктурира и останалата част от инвестициите си в по-високоликвидна форма, дори и да реализира някакви загуби за сметка на излишъка В при обмяната. Тъй като обаче няма публична информация за структурата на матуритета на резерва, трудно е да се направи количествена преценка за обема операции, които би трябвало да проведе БНБ при такава ситуация. При все това наличната информация позволява да се направят някои качествени изводи. Това се дължи преди всичко на факта, че ценните книжа от валутния резерв са с високо качество и следователно могат да бъдат обменени за по-ликвидни активи в някакъв умерен срок. Законът за БНБ налага определени ограничения върху качеството на ценните книжа в чужда валута, с които се обезпечава левовото предлагане. В частност, изисква се ценните книжа да са оценени с най-високия рейтинг от две международно признати кредитни агенции (например, от ранга на „Муудис”), което прави евентуалната им замяна при нужда възможно най-безпроблемна, макар и да изисква някакво физическо време. При очертаната рамка от 3-4 месеца обаче може да се очаква, че това време ще е напълно достатъчно БНБ да преструктурира огромната част от резерва си във форма, която осигурява необходимата ликвидност, дори и да понесе някои краткосрочни загуби от нереализирани лихви. Както вече посочихме, тези загуби могат да бъдат поети от съществуващия „буфер” чужда валута от депозита на управление „Банково” в „Емисионно”, който за 2006 година е еквивалентен средно на 1.8 милиарда лева, или 10.25 на сто от валутния резерв. Така че за период по-дълъг от 4 месеца можем с голяма доза вероятност да твърдим, че ликвидните ограничения отпадат почти изцяло. Следователно, независимо че разиграният тук сценарий е дотолкова лош, че е на практика напълно невероятен, той при все това не е достатъчен, за да „събори” валутния борд. От тези прости изчисления става ясно, че оцеляването на валутния борд у нас в краткосрочен план е гарантирано практически при всеки сценарий, който може да възникне в действителност. Съвсем отделен въпрос е рискът от възможната макроикономическа дестабилизация, която би съпътствала такова свиване на валутния резерв и монетарната база.

Б. Дългосрочен сценарий

Както вече очертахме, при режим на валутен борд паричната база С+R в страната следва почти точно движението на валутния резерв. Това означава, че при евентуална криза с платежния баланс, при която бордът запазва съществуването си, левовата маса ще претърпи безпрецедентно свиване, пораждащо тежък монетарен шок. И докато в краткосрочен план можехме да приемем БВП за фиксиран, то в дългосрочен план паричната политика дава своя ефект, който несъмнено ще доведе до рязък спад в БВП и свиване на цялата икономическа дейност. Няколко фактора затрудняват моделирането на тази ситуация. Преди всичко, съществуващите флуктуационни модели (например RBC с всички негови варианти) използват логаритмично-линейни методи, които са валидни само в определена околност на стабилното състояние на модела. При един тежък паричен шок от вида на разигравания тук, излизането от стабилно състояние и неговата околност е гарантирано, но няма гаранция, че системата ще се върне към същото равновесие, от което е започнала. Следователно е възможно наблюдаването на ефекти, напълно непредвидени от модела, което прави моделирането на БВП невъзможно. Второ, дори при наличието на валиден модел, който да калибрираме например с помощта на векторни авторегресии, наличните данни за БВП от основаването на борда дават само около 30 наблюдения, които се оказват крайно недостатъчни за добра преценка на коефициентите дори и без претенции за особена точност. При все това, въз основа на наличната информация, може да се направи една неколичествена преценка, с която ще се ограничим: • Такъв сценарий, със или без спад в БВП, и без това е крайно малко вероятен поради зависимостта между търговския баланс и финансовата сметка, разгледана в първа част. • Дори значителен спад в БВП сам по себе си не представлява риск за работата на валутния борд, стига БНБ да има необходимото начално време да преструктурира валутния си резерв. В краткосрочния сценарий по-горе установихме, че ликвидността на БНБ е достатъчна, за да си осигури това време. Следователно, твърде малка е вероятността БНБ да има необходимата краткосрочна ликвидност, но да не може да си осигури дългосрочна ликвидност.

• При тези обстоятелства дългосрочните рискове за икономиката се очертават по-скоро при доходите и производството, отколкото при стабилността на борда, ако не отчитаме възможен политически натиск за премахването му.

Заключение

В настоящия анализ разиграхме примерен краткосрочен сценарий за нестабилност на валутния борд и кратко скицирахме възможните му ефекти в дългосрочен план. Данните, събрани до момента, показват, че преди всичко подобна криза е изключително малко вероятна. Независимо от нарасналия дефицит по текущата сметка, чуждите инвестиции по финансовата сметка проявяват силна тенденция да го компенсират в отношение почти точно 1:1, като създават условия за балансиране на платежния баланс. Същевременно изследването показва, че дори и при най-лош сценарий ликвидността на валутния борд е напълно достатъчна, за да финансира дефицит по платежния баланс в рамките 33-39 на сто от БВП в продължение на 3 месеца, което е достатъчно да се осигури прехвърляне и на неликвидната част от валутния резерв в ликвиден вид. При тази ситуация считаме, че стабилността на валутния борд не е застрашена значимо и главният риск за икономиката идва по-скоро от ефектите, които такава малко вероятна криза би имала върху реалната икономика.

Таблици и графики


Фиг.1 Салда по търговския баланс, текущата и финансовата сметка
Салда по търговския баланс, текущата и финансовата сметка

Фиг.2 Салдо по платежния баланс
Салдо по платежния баланс

Фиг.3 Преки инвестиции и салдо по финансовата сметка
Преки инвестиции и салдо по финансовата сметка

Фиг.4 Пасиви на управление Емисионно
Управление Емисионно - пасиви

Фиг.5 Активи на управление Емисионно
Управление Емисионно - активи

Табл.1 Съвместно разпределение на текущата и финансовата сметка
Съвместно разпределение на текущата и финансовата сметка

Табл.2 Регресионен анализ на търговския баланс и финансовата сметка
РПегресионен анализ на търговския баланс и финанссовата сметка

Източник: Econ.bg

Първия Български Бутон за споделяне